Студенты.

Утро началось с того, что Джаббер проснулся первым. Это случалось редко - обычно Занка вставал раньше, успевал принять душ, сварить кофе и выпить половину чашки до того, как Джаббер вообще открывал глаза. Но сегодня было иначе. Солнце только-только начало пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, и комната была залита мягким, золотистым светом. Джаббер лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. На кровать, которая немного просела под ними - одна из ламелей, кажется, не выдержала ночных событий и теперь жалобно поскрипывала при любом движении. На скомканные простыни, которые сползли на пол и лежали там, как белый флаг, признающий полную капитуляцию. На Занку. Занка спал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло до середины спины, открывая бледную кожу, на которой не было живого места. Следы от укусов - на плечах, на лопатках, один, совсем свежий, прямо над выступающим позвонком на шее. Засосы, разбросанные по всей спине, как кляксы, - тёмно-бордовые, с фиолетовыми краями, они расцветали на коже, и Джаббер мог точно сказать, где и когда поставил каждый из них. На боку, чуть ниже рёбер, - слева, когда Занка попытался перевернуться, а Джаббер не дал. На шее, у самого уха, - когда Занка уже не мог сдерживать стоны, и Джаббер зарылся лицом в его волосы, вдыхая запах. На пояснице - ещё ниже, почти у ягодиц. Там Занка дёрнулся сильнее всего. Джаббер смотрел на него - на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на расслабленное лицо, на приоткрытые губы, - и чувствовал, как внутри разливается тёплое, почти невыносимое чувство. Джекпот. Он сорвал джекпот, когда на первом курсе сел рядом с этим хмурым, нелюдимым парнем, который даже не посмотрел в его сторону. Джекпот, который он не заслуживал, но который почему-то всё ещё был здесь - спал в его кровати, позволял оставлять на себе следы и фыркал на его дурацкие шутки. Каждый чёртов раз. Он медленно, очень медленно подполз ближе. Одеяло соскользнуло с него, и Джаббер даже не заметил - он был голым, и утренняя прохлада приятно холодила кожу. На его собственном теле тоже не было живого места. Занка ночью не остался в долгу - на плечах Джаббера темнели синяки от его пальцев, на шее, прямо над кадыком, алела длинная царапина, которую он оставил, когда Джаббер вошёл особенно глубоко. На груди, у самого соска, красовался засос - яркий, с чёткими краями, - и Джаббер помнил, как Занка впился в него губами, когда был уже на грани и не мог контролировать себя. На спине, он знал, тоже были следы - он чувствовал их, когда потянулся. Ему нравилось. Ему нравилось носить на себе отметины Занки так же сильно, как нравилось оставлять свои. Он наклонился и коснулся губами волос Занки. Невесомо, почти неощутимо. Поцеловал в макушку, вдохнул запах - что-то тёплое, домашнее, с нотками их общего шампуня. Потом перешёл к уху - прижался губами к самой раковине, провёл носом по краю, и Занка недовольно замычал, дёрнул плечом. - Дай поспать, - пробормотал он, не открывая глаз. Джаббер не ответил. Его губы уже скользили по щеке - мягко, почти целомудренно, - и он чувствовал, как Занка хмурится, но не отстраняется. Поцеловал в скулу, в уголок губ, в подбородок. Занка наконец открыл глаза - сонные, мутные, - и уставился на него. Взгляд был не сердитым, скорее устало-недоумевающим: чего тебе, мол, в такую рань. Джаббер, заметив, что Занка проснулся, двинулся дальше. Его губы спустились на плечо - туда, где темнел свежий засос. Поцеловал его. Нежно. Почти извиняясь. Потом ключицу. Потом грудь - туда, где сердце билось ровно и спокойно. Он целовал каждый след, который оставил ночью, каждый укус, каждый синяк, и его губы были мягкими, тёплыми, совсем не такими, как несколько часов назад. Ночью он брал, требовал, хватал за волосы и вбивался до упора, не сдерживаясь. Сейчас он касался Занки так, будто тот был сделан из чего-то хрупкого, что могло разбиться от одного неосторожного движения. Занка лежал и просто смотрел. Он был ещё сонным, мысли ворочались медленно, как густой сироп, и он не мог понять, что изменилось. Тот же человек. Те же руки. Но ночью эти руки сжимали его запястья до синяков, а теперь скользили по коже, почти не касаясь. Ночью эти губы кусали, оставляли следы, вырывали из него стоны, а теперь прижимались к плечу с такой осторожностью, будто он был ранен. Джаббер переполз выше, навис над ним, упираясь руками в матрас по обе стороны от его тела. Его колени раздвинули бёдра Занки, и он опустился ниже, так что они соприкоснулись внизу. Занка почувствовал это - горячую тяжесть, прижавшуюся к его собственному телу через тонкую ткань трусов. Джаббер замер, глядя на него сверху вниз. В его глазах, в утреннем свете, не было ничего от ночного голода. - Ты чего творишь? - спросил Занка. Голос его прозвучал тихо, хрипло со сна. Джаббер молча хмыкнул. Он наклонился и наконец поцеловал его в губы. Мягко. Медленно. Почти невесомо. Занка сначала отвернулся, нахмурился. - Я зубы не чистил. Джаббер что-то пробубнил - что-то вроде «ну ты и зануда», - и поцеловал его снова. Губы были тёплыми, сухими, и поцелуй вышел медленным, томным, совсем не похожим на те, что были ночью. Не было жадности. Не было спешки. Только тихое, размеренное движение губ, только дыхание, которое смешивалось где-то между ними. Занка закрыл глаза и ответил - нехотя сначала, а потом уже с готовностью, приоткрывая губы шире. И именно тогда Джаббер начал двигать бёдрами. Медленно. Плавно. Он тёрся своим членом - ещё полувялым, тёплым - о ткань трусов Занки. Та была тонкой, почти невесомой, и Джаббер чувствовал под ней всё: жар чужого тела, очертания, пульсацию. Он двигался осторожно, почти лениво, и с каждым движением они тёрлись друг о друга через один слой ткани. Занка выдохнул в поцелуй, и его бёдра чуть качнулись навстречу. Джаббер поймал этот ритм - медленный, тягучий, - и теперь они двигались вместе, как одно целое. Солнце поднималось выше. В комнате было тихо, только их дыхание и тихий, едва слышный шорох ткани. Джаббер целовал Занку - медленно, глубоко, - и его бёдра двигались в том же ритме, что он задал в начале. Он чувствовал, как член под тканью наливается твёрдостью, как их влага смешивается, пропитывая трусы, и от этого трения, от этой медленной, тягучей близости, в низу живота разливалось тепло. Занка под ним уже не хмурился. Его пальцы скользнули в волосы Джаббера, сжали их, и он ответил на поцелуй с той же неспешной, утренней нежностью. Джаббер целовал его не спеша, с той особенной, утренней ленцой, когда некуда торопиться и незачем сдерживаться. Его губы двигались в своём собственном ритме - медленном, тягучем, как мёд. Он провёл языком по нижней губе Занки, обвёл её, чуть потянул, и Занка приоткрыл рот шире, впуская его глубже. Их языки встретились - влажные, горячие, - и Джаббер застонал прямо в поцелуй. Этот стон был тихим, низким, он вибрацией прошёл по губам Занки и отдался где-то глубоко внутри. Его бёдра не останавливались. Он тёрся о Занку сквозь ткань - медленно, размеренно, - и чувствовал, как тот под ним твердеет. Не только член - всё тело. Мышцы живота напряглись, бёдра чуть раздвинулись шире, приглашая, и Джаббер поймал это движение, использовал его, чтобы прижаться ещё плотнее. Ткань трусов уже была влажной - его собственная смазка просочилась сквозь неё, смешиваясь со смазкой Занки, и теперь они скользили друг о друга легко, почти без трения, только с этим мокрым, неприличным звуком, который разносился по тихой спальне. Джаббер оторвался от губ и повёл носом по щеке Занки, по скуле, по виску. Его дыхание было горячим, частым, и Занка чувствовал его кожей - каждый выдох, каждый влажный след от губ. Джаббер целовал его в шею - туда, где ночью оставил самый тёмный засос, - и теперь не кусал, а просто прижимался губами, грел дыханием, проводил языком. Занка выгнулся, подставляя шею, и из горла его вырвался тихий, сдавленный стон. - Хорошо? - прошептал Джаббер, не поднимая головы. Его губы всё ещё касались кожи, и Занка чувствовал это слово каждой клеткой. - Да... - выдохнул он. Голос сорвался, превратился в хрип. - Не останавливайся. Джаббер и не думал. Он двинул бёдрами сильнее. Он чувствовал всё: каждую вену, каждую пульсацию, каждое движение. Член Занки был твёрдым, горячим, он упирался в его собственный, и Джаббер двигался так, чтобы головки соприкасались - через ткань, но достаточно плотно, чтобы Занка всхлипывал от каждого толчка. Он обхватил их обоих рукой - просто прижал ладонь сверху, и теперь они тёрлись о его пальцы, о ладонь, друг о друга, и влажные звуки стали громче, откровеннее. Занка вцепился в простыню. Пальцы сжали ткань, скомкали её, и он выгнулся навстречу, подаваясь бёдрами вверх, ловя каждое движение. Джаббер смотрел на него сверху - на раскрасневшиеся щёки, на приоткрытые губы, на зажмуренные глаза, - и чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, горячее, что не имело названия. Он наклонился и поцеловал Занку в уголок губ, в скулу, в висок - быстро, сбивчиво, уже не в ритм. - Ещё, - прошептал Занка. - Пожалуйста... Джаббер ускорился. Теперь он двигался быстрее, жёстче, и кровать под ними заскрипела - та самая сломанная ламель жалобно стонала при каждом толчке. Он чувствовал, как приближается, как в низу живота закручивается тугая, горячая спираль. Занка под ним дрожал, его дыхание стало рваным, прерывистым, и он вцепился в плечи Джаббера, оставляя на коже новые красные полосы от ногтей. - Ты уже близко, детка? И Занка правда был близко. Даже слишком. Его тело выгнулось дугой, и он кончил - горячо, густо, прямо в ткань трусов, и Джаббер чувствовал, как сперма пропитывает хлопок, как становится ещё влажнее, ещё горячее. Он сделал ещё несколько движений - резких, отчаянных, - и последовал за ним. Его собственная разрядка накатила волной, и он замер, уткнувшись лицом в плечо Занки, тяжело дыша. Они лежали так несколько минут. Горячее дыхание смешивалось, сердца колотились где-то в горле, и простыни под ними были безнадёжно испорчены. Джаббер медленно перекатился на бок, утягивая Занку за собой, и тот уткнулся лицом в его грудь. Молчал. Дышал. Иногда вздрагивал - остаточная дрожь после оргазма, - и Джаббер гладил его по спине, по позвоночнику, по выступающим лопаткам. - Нам бы помыться, - пробормотал Занка, не поднимая головы. Джаббер фыркнул. А потом расхохотался - тихо, хрипло, уткнувшись носом в его макушку. - Какой же ты зануда, - сказал он, и голос его был полон нежности.