Шаг назад

Эдди

Эдди Диаз не был трусом. Он служил в армии, дважды был в горячих точках, вытаскивал раненых из-под огня и ни разу не сбежал. Он знал цену страху и знал, что страх — это не оправдание. Но именно страх гнал его прочь из собственной кухни три дня назад. Он не был трусом. Он повторял это себе снова и снова, как мантру, как молитву, как приказ, который должен был вернуть его в строй. Диаз прошел через многое: он держал на руках умирающих и не отводил взгляда; он похоронил жену и научился жить заново — ради сына, ради себя. Он не имел право быть трусом. И всё же. Стоя в собственной кухне три дня назад, Диаз сбежал. Он сбежал от того, как сильно ему хотелось остаться. От того, что его собственное сердце, такое послушное и дисциплинированное все эти годы, вдруг вышло из-под контроля и забилось где-то в горле, гулко и часто, как у мальчишки перед первым поцелуем с девушкой, которая нравиться. И от этого было страшно. Но страх был не перед Баком, а перед тем, как сильно ему не хотелось отталкивать его, как приятно и, одновременно, неправильно чувствовались губы Бака. Ему было стыдно, что весь его мир, такой аккуратно собранный после смерти Шеннон, вдруг треснул. Диаз не спал в ту ночь. Он не спал до рассвета. Сидел и думал, думал, думал, пока мысли не превратились в сплошной белый шум: «Что я наделал?» «Зачем я это сделал?» «Что теперь будет?» Последний вопрос был самым страшным, потому что ответа на него не было, ведь всё, что он строил годами — их дружба, их семья, их общий мир с Крисом, — всё это висело на волоске из-за одного порыва, который он не сумел контролировать. Крис давно ушёл к себе, даже не подозревая, что за стенкой его отец сидит на краю кровати, уперев локти в колени, и смотрит в тёмное окно невидящим взглядом. В доме было тихо, не считая лая собаки где-то за окном. Обычная ночь в Лос-Анджелесе и одновременно самая длинная ночь в его жизни. Он прокручивал тот момент в голове, как заевшую плёнку: вот он заходит на кухню после не удавшегося свидания. Бак заходит следом и останавливается у стойки, опирается о нее и говорит что-то про Криса, про его странные вопросы. У него такая улыбка — немного виноватая, тёплая, домашняя. Эдди смотрит на него и вдруг понимает, что не может отвести взгляд. Что эта улыбка, это то, ради чего он возвращается домой каждый день. То, чего он не позволял себе желать. А потом его тело двинулось само. Его собственные пальцы на руке Бака, удивлённый выдох, который Бак не успел сдержать. И тишина. Всего на секунду — но в этой секунде поместилось всё. Ужас от того, что он сделал, облегчение от того, что он наконец перестал притворяться, желание, которое он так долго давил, что в какой-то момент ему показалось, что его и не было. И вдруг всё это вырвалось наружу. Эдмундо посмотрел в глаза Бака и увидел там растерянность. И это было хуже всего, потому что Бак не знал, как на это реагировать. А Эдди знал, что сам во всём виноват. И он сделал то, что умел лучше всего — сбежал. Вышел из собственной кухни и ставил Бака одного. Следующие два дня он провёл как в тумане. Эдди отвёз Криса в школу, вернулся в пустой дом и вдруг понял, что не знает, чем себя занять. Обычно в такие дни либо приходил Бак, либо они списывались, но теперь телефон молчал. Диаз проверял его каждые полчаса — сначала просто смотрел на экран, потом открывал чат с Баком и тут же закрывал. Что он мог написать? «Прости»? За что? Хотя…было, за что. «Забудь»? Но он не хотел, чтобы Бак забывал, как бы иронично это не звучало. Эдмундо занялся уборкой. Не потому что дома было грязно — у него всегда был порядок, армейская привычка, — а потому что нужно было занять руки. Перебрал ящик с инструментами, вымыл плиту, хотя она и так блестела. Поймал себя на том, что стоит над раковиной и трёт одно и то же пятно уже пять минут, пока в голове без остановки крутится один и тот же момент — рывок, губы, тёплый выдох Бака, его расширенные от удивления глаза. Эдди зажмурился и тряхнул головой, чтобы отогнать эти мысои, но бесполезно.

***

В пожарную часть он ехал с камнем в груди. Пожарный заставлял себя дышать ровно, заставлял себя улыбаться, когда Хен что-то рассказывала за общим столом и даже посмеялся — кажется, слишком громко, потому что Хен странно на него посмотрела. Эдди сделал вид, что не заметил. Бак избегал Эдди. Это было… ожидаемо, наверное. Хотя, в данной ситуации, было логичнее, если бы избегал сам Эдди, но всё же. Каждый раз, когда Эдди поднимался на кухню, Бак спускался вниз. Каждый раз, когда Эдмундо подходил к машинам, Бак находил причину выйти со стоянки. Диаз понимал, что заслужил это, что сам всё испортил. Но понимание не делало ситуацию легче. Хуже всего было то, что Эдмундо не мог отвести взгляд от Бака. Он ловил себя на том, что следит за ним исподтишка, как сталкер какой-то, как человек, который не имеет права смотреть, но не может перестать. Бак двигался по части так, будто ничего не случилось, — но это было не так. Эдди видел тени под его глазами, как тот вздрагивает, когда они случайно оказываются в одном помещении, как Бак замирает на секунду, прежде чем развернуться и уйти. Эдди причинял ему боль. Он знал это.

***

Когда поступил вызов — пожар в жилом доме, — Эдмундо испытал почти облегчение, за что потом злился на себя. На вызове можно было не думать о произошедшем, только анализировать и работать. Бобби распределил обязанности быстро, как всегда. Эдди и Хен — помощь эвакуированным. Гарри и Рави — цистерна. Бак и Чимни — внутрь. Когда Бобби назвал имена, у Эдди будто внутри всё оборвалось. Он ничего не сказал, конечно, что он вообще мог сказать? Не спорить же с капитаном. Эдди просто кивнул и пошёл выполнять свою работу. Но когда Бак и Чимни скрылись в подъезде, Диаз вдруг понял, что не может дышать полной грудью. Он стоял над пожилой женщиной, обрабатывал её ожоги, механически задавал стандартные вопросы — «Где болит? Можете дышать глубже?» — а сам прислушивался к рации. И когда в динамике раздался голос Чимни, Эдди замер с бинтом в руках. «…пострадавший с краш-синдромом… нужна эвакуация…» Бобби приказал Гарри и Рави пойти и помочь парням, на что те сразу вбежали в здание. Хен тронула парамедика за плечо, спрашивая что-то, но он не слышал. Всё, что он слышал — это собственное сердце, которое не переставало бешено стучать. Когда они вышли — Бак и остальные с носилками — Эдди впервые за смену посмотрел на него прямо, не пряча взгляд. Бак был в копоти, мокрый от пота, уставший до предела, но двигался чётко и уверенно. «Живой и целый» Эдди смотрел на него и чувствовал, как на душе сразу стало легче. А потом они вернулись в часть, и всё началось заново.

***

В гараже, после вызова, Эдди увидел Бака одного — тот возился со шлангами у пожарной машины. Диаз замер в нескольких метрах. Сердце заколотилось. «Сейчас. Надо подойти. Надо сказать хоть что-то.» Он даже сделал шаг, другой, а на третьем остановился. Эдди Достал телефон и уставился в тёмный экран. Пальцы сжали корпус так, что побелели костяшки. «Скажи что-нибудь. Скажи. Ты же солдат. Ты прошёл через войну. Почему ты не можешь заговорить с собственным лучшим другом?» Он стоял и молчал и Бак это заметил. — Эдди? — позвал он тихо, почти шёпотом. Его голос был хриплым, уставшим, полон надежды. Эдмудно смотрел на Бака всего секунду, и этого хватило, чтобы увидеть всё: тени под его глазами, плотно сжатые губы, пальцы, вцепившиеся в шланг. Бак ждал, что Эдди скажет хоть слово. — Бак, — кивнул он. Сухо, коротко. Как будто они просто коллеги и между ними не было ничего, кроме работы. И ушёл. Трус. Он всё-таки был трусом. Вечером он вернулся домой. Крис был в своей комнате — слышалось, как он переключает видео на планшете, — а в доме пахло тем, что тот сам разогрел себе ужин. Эдди скинул куртку и прошёл на кухню. В раковине стояла одна тарелка, одна кружка — никакого беспорядка, потому что Крис давно не нуждался в том, чтобы за него делали бытовые вещи. Эдди сел за стол, не включая верхний свет, только лампу над плитой, и в этом полумраке было легче не прятаться от себя. Он смотрел на столешницу напротив и видел не пустоту — он видел Бака — немного уставшего, с легкой улыбкой, опушенным взглядом. Таким…домашним. Эдди потёр переносицу. Усталость давила на плечи, но это была не та усталость, которую можно снять сном. Через минуту скрипнул пол, а ещё через минуту на кухню вошёл Крис. Он был уже без очков, в растянутой футболке, с костылём под подмышкой. Младший Диаз остановился у дверного косяка, опершись плечом о деревянную раму, и просто посмотрел на отца. — Ты странный последние дни, — начал Кристофер Эдди обернулся. Он смотрел на сына, пытаясь найти нужые слова. — Не странный, — получилось грубее, чем он хотел. — Бак не заходит, а ты всё время молчишь. Это странно. Эдди ничего не ответил. Слышал, как сын переступил с ноги на ногу, но не обернулся. С пятнадцатилетним Крисом не работали отговорки, и Диаз это знал. Но он также знал, что не готов к этому разговору. — Вы поругались? — спросил Крис. Его голос звучал ровно, но в нём была та особая нота, которую Эдди слишком хорошо знал — беспокойство. — Нет. — Тогда что? — Ничего такого, о чём тебе стоило бы волноваться. Крис прищурился. Он явно не поверил ни единому слову, но что-то в лице отца заставило его не давить. Может быть, усталость, которую Эдди не мог скрыть, как бы ни старался. — Уже поздно, Крис. Иди спать. Кристофер помедлил ещё секунду, оценивая отца. Эдмундо чувствовал его взгляд на себе — внимательный, изучающий. Потом Диаз младший просто кивнул, оттолкнулся от косяка и, постукивая костылём, ушёл обратно в свою комнату.

***

Эдди долго сидел в тишине и думал о Баке. О том, как тот выглядел в части — уставший, напряжённый, с этой дурацкой копотью на лбу. О том, как его голос дрогнул, когда он позвал Эдди по имени, о том, что Бак ждал ответов. А Диаз даже не заговорил. Но, может быть, ещё не поздно. Эдди достал телефон. Открыл чат с Баком. Сообщений не было с того самого вечера — только короткое «Я подъезжаю!» от Бака, отправленное ещё до поцелуя, до всего, до катастрофы. Экран подсвечивал его лицо в полутьме кухни когда он набрал сообщение: «Крис спрашивал, почему ты не заходишь.» Подумал пару секунд и стёр. Слишком похоже на упрёк, будто он пытался спрятаться за Криса, переложить ответственность на сына, как делал первое время после расставания с Шеннон. «Нам надо поговорить.» Снова стёр. Нет, это слишком. Слишком похоже на начало конца. Бак прочтёт это и испугается, или, хуже того, не ответит вовсе. «Прости за тот вечер. Давай всё обсудим? Крис скучает.» Эдмундо смотрел на три коротких предложения на экране и ему хватило пяти секунд раздумий, после которых он всё стёр, потому что ни одно из них не казалось ему правильным. Палец снова завис над клавиатурой. Экран мягко подсвечивал его лицо в темноте кухни — бледное, напряжённое, с плотно сжатыми губами. Он представил, как Бак читает его сообщение: как хмурится, не зная, что ответить, как решает, что проще промолчать. Или — что ещё хуже — пишет в ответ что-то вежливое и отстранённое, что-то, чего Эдди не хотел бы читать. Он выключил экран и отложил телефон на стол, положив его экраном вниз. Не сейчас. Он ещё не был готов. Может быть, завтра, а может быть, после следующей смены. Он встал из-за стола и выключил лампу над плитой. Кухня погрузилась в темноту. За окном мерцали огни ночного Лос-Анджелеса. Город жил своей жизнью, не замечая, что в одной конкретной кухне один конкретный человек только что снова не смог сделать шаг, который казался одновременно самым простым и самым невозможным в мире. Крис уже, наверное, спал. Эдди, стараясь не шуметь, на секунду замер у двери в комнату сына. Из-под двери не пробивался свет. Он постоял так ещё мгновение, прижавшись лбом к дверному косяку, и, взяв себя в руки, пошёл к себе. Перед сном он снова взял телефон — просто проверить время и убедиться, что ничего не пропустил. На экране не было новых сообщений. Чат с Баком так и остался нетронутым — только старое «Я подъезжаю!», теперь уже почти ироничное в своей беззаботности. Эдди отложил телефон на тумбочку и уставился в потолок. Он думал о том, что завтра снова увидит Бака и снова не скажет ни слова. Но где-то глубоко внутри он знал, что этот разговор неизбежен. Рано или поздно они должны будут поговорить, чтобы не потерять друг друга. Просто пока он был не готов. Пока.