Часть 5. Руна.
3 мая 2026 г., 10:16
Время тянулось.
Было ощущение замедленности движений, хотя, кажется, ни одна часть тела этого не замечает, сердце по-прежнему бьется быстрее, чем когда-либо. Мышцы тяжелые, их невозможно поднять. Легкие двигаются с натяжкой, каждый вдох дается с трудом. Такое ощущение, будто грудную клетку сдавливает.
Я медленно открываю глаза, веки почти слипаются, оставаясь закрытыми дольше, чем хотелось бы. Розовые, как сахарная вата, пряди волос заслоняют мне обзор, я ничего не могу разглядеть, кроме ощущения чьего-то тела на себе.
Америка стонет.
Звук ощущается между моих бедер, как металлическая вилка в розетке.
Я обнимаю её, крепко прижимаясь к себе, и её голос пробуждает во мне что-то вроде защитного инстинкта.
Что, чёрт возьми, только что произошло?
— Мы что, уснули? — полубормочет она, все еще прижимаясь лицом к моей груди.
— Кажется, Чубакка нас усыпила, — процеживаю я сквозь зубы, раздраженная разросшейся листвой.
Девушка оживляется, широко раскрыв глаза, когда понимает, в каком компрометирующем положении оказалась. Она отползает назад, чтобы слезть с меня, но ее голова так же сильно кружится, как и моя, от того, что содержалось в той гадости.
Я едва могу видеть прямо.
Она проводит рукой по зеленой пыли, покрывающей пол. Пыль прилипает к коже, но легко стирается одним движением пальцев. — Что случилось? — спрашиваю я ее.
Америка растирает порошок между большим и указательным пальцами, подносит его к носу и морщится от запаха. — Определенно, это пыльца.
Я издаю стон, поднимая руку к виску, чтобы помассировать кожу и хоть чуть-чуть унять пульсирующую боль: — У меня будто похмелье.
Девушка кивает: — Значит, она никогда раньше этого не делала?
Я еще даже не успела покачать головой, как Америка уже достала из своей сумки маленький блокнот и что-то в нем записала.
— Подозреваю, эта мухоловка умрет в ближайшие несколько дней, она, вероятно, не будет есть, даже если будет кричать от голода.
В её голосе слышна грусть, словно она понимает, как тяжело сейчас приходится Чуи.
— Как бы мне хотелось сделать что-нибудь, чтобы ей было легче, — шепчу я, нежно проводя тыльной стороной ладони по листьям Чубакки.
Глаза Америки загораются. — Подожди-ка! — Она практически подпрыгивает и встает, приводя комнату в такое неистовство, что Чубакка начинает рыдать.
Этот звук мучительный, я чувствую его в груди, словно растопка, разрастающаяся до пылающего пламени. Он пульсирует в моём теле, гоняя магму по венам.
— Вернись! — кричу я, всё вокруг расплывчато и нечётко, так что я не могу понять, что со мной происходит.
Всё, что я могу сделать, это держать Чуи, пока она дрожит, её листья дрожат, а из её открытой пасть разносится мелодия чистой агонии. Прошло всего минута или две, но кажется, что без неё прошло слишком много времени, дискомфорт растения становится моим собственным, почти парализуя и прижимая к земле.
Я извиваюсь, корчусь и всхлипываю, слезы текут по щеке и попадают в уши.
— Святая морозница! — воскликнула Америка, увидев меня на земле. — Что случилось? — Она опустилась на колени рядом со мной.
— Ты ушла. — Вою я: — Всё болит.
— Ого. — Её глаза расширяются от страха, и она отползает на несколько сантиметров от нас.
Чуи снова издает тот же мучительный звук, на этот раз Америка падает замертво от боли. — Ах! — кричит она, хватаясь за грудь, — Что это?
Я сажусь к ней на колени, утешая её, как могу, и её тело словно тает, когда она оказывается надо мной. Америка рыдает от слишком сильной боли. Я знаю это только потому, что моя собственная боль едва утихла. Я прислоняюсь спиной к Чубакке, дрожа и содрогаясь от притупляющей пульсации.
Спустя несколько минут она наконец заговорила тихим, слабым голосом: — Я запирала дверь магазина.
Я крепче обнимаю её, благодарная за то, что она догадалась об этом, потому что весь день для меня был сплошным отвлечением. — Не думаю, что она хочет, чтобы ты уходила, — сухо смеюсь я, кашляя сквозь боль.
— А почему она наказывает и тебя за это?
Я пожимаю плечами: — Обиженные люди ранят других? — спрашиваю я.
— У меня есть идея, — говорит Америка, вновь перескакивая к основному вопросу — Это может помочь. Может, стоит попробовать?
— Я сделаю всё, что угодно. — На данном этапе я в отчаянии.
Ее дыхание начинает замедляться, возвращаясь к норме по мере того, как боль утихает, и она снова может сосредоточиться.
— А что, если она просто... Ей нужны питательные вещества? Как удобрение? Чтобы удовлетворить свои пристрастия, пока у неё не вырастет новая ловушка, которая снова сможет нормально питаться.
Я выпрямляюсь, целую её в щёку и говорю: — Ты гений!
Прежде чем я успела выйти из комнаты, она схватила меня за запястье. — Думаю, обычное удобрение не поможет.
— Ну, в магазине не продают "удобрения для растений, заколдованных затмением", так что, с чего-нибудь нужно начать. — Я сомневаюсь, насколько ей можно доверять, но она единственная, кто дает дельные советы, и если я ничего не предприму, Чубакка умрет.
— Думаю, вместо того, чтобы кормить ее... мясом... может, просто дать ей жидкую версию?
Америка энергично кивает: — Это блестящая идея! Тебе нужна помощь?
Я усмехаюсь: — Не думаю, что это уже в наших силах. Мне кажется, сейчас все решает она. — Я кусаю губу. — Не хочу называть это ситуацией с заложниками, но можно с уверенностью сказать, что ты никуда не денешься, Америка.
— На самом деле, Мери. Можешь называть меня Мери. — Она снова смотрит на Чубакку, на одной щеке появляется ямочка от полуулыбки. — И ты, возможно, права.
В этот момент на ее лице появляется хмурое выражение, внимание переключается на карман, где вибрирует телефон. Мери смотрит на светящееся на экране имя и вздыхает: — Это мой отец.
Вся та легкость, которую она принесла с собой в магазин, исчезла, сменившись чем-то, что отдает страхом и тревогой.
Она поворачивается к двери, но хныканье Чуи останавливает её. Мери смотрит на телефон в руке, колеблясь, прежде чем ответить.
— Привет, папа.
— Где ты? — слышу я его излишне громкий голос.
Мери неловко откашливается: — У меня было собеседование.
— Два дня назад, — вмешивается он, — У тебя включена функция определения местоположения? Я приеду за тобой.
Она заикается, не в силах ответить, и весь румянец покидает ее щеки.
— Америка? — зовет он ее, но она лишь смотрит на меня с пустым выражением лица. — Америка!
— Д-два дня? — шепчет она слова, которые, я знаю, предназначены именно мне.
Это невозможно.
Я выхватываю у неё телефон и сбрасываю звонок, но она качает головой: — Это неважно, у него есть местоположение моего телефона. Он нас найдёт.
— Почему? Ты же взрослая? Ведь так? — Я смотрю на экран её телефона, семейное фото с мужчиной, который кажется мне смутно знакомым, но дата это подтверждает.
Пока мы спали, прошло два дня.
Нет, я не сплю. Я в чарах, или что-то в этом роде.
Во время сна ваше тело продолжает нормально функционировать, а это... это было похоже на застывание во времени.
— Да, мне двадцать пять, — Америка прерывает мои мысли, ее взгляд устремлен прямо на Чубакку. — Дело не в этом, и он заберет ее, если увидит.
Я усмехаюсь, скрестив руки на груди: — У твоего отца нет власти в моей мастерской.
— Ты не понимаешь, — она теребит пальцы, — Мой отец — Труман Корсетти.
Это имя мне что-то напоминает, но я никак не могу понять, какое именно. — И что?
Америка вздыхает: — Сенатор.
У меня аж желудок сжимается, как в аду.
— Убирайся. — Я указываю на дверь, всё моё тело покрыто холодным потом от страха.
Она права.
Если её отец увидит Чубакку, он заберёт её.
Именно такие люди, как он, стали причиной того, что я переместила Чубакку из витрины магазина в подсобку, спрятав её от посторонних глаз. Однажды она стала слишком известной, я больше не могу отвечать на вопросы, а внимание, которое она привлекала, могло только негативно сказаться на наших отношениях.
Глаза Америки наполнились слезами, но она кивнула, понимая, что ситуация несправедлива ни для одной из нас. Она отступила назад, но как только она повернулась к двери, чтобы уйти, Чуи издала пронзительный крик, похожий на крик банши, волна боли прокатилась по моим кровеносным сосудам и сбила нас обеих с ног.
Эта агония вечна, она кажется бесконечной, словно проникает в кости, поселяясь там от одного лишь намека на ее уход.
— Думаю, я никуда не уйду, Руна. — Ее смех сухой, в нем нет юмора, только страх.
Столько страха.
— Сколько времени у нас есть? — Мой мозг уже работает за двоих, пытаясь придумать выход из этой ситуации.
Она смотрит в свой телефон, руки дрожат от волнения: — Тридцать минут, может быть, сорок пять в лучшем случае.
Времени не хватает, но я справлюсь.
— Помоги мне погрузить Чуи в мой грузовик.
