Сценарий вне кадра

Запах свежей масляной краски, которой рабочие покрывали бутафорские стены соседних павильонов, душный, спертый воздух и непрекращающийся, давящий на барабанные перепонки гул сотен голосов в бесконечном лабиринте коридоров легендарной киностудии «Pinewood». Это было ровно год назад. Задолго до того, как они впервые сорвали сценарий ради поцелуя в военном шатре, и до того, как Драко едва не сошел с ума от леденящего ужаса у постели Гарри в больничной палате. Это был день, когда всё только начиналось. День главного, самого жестокого кастинга года. Режиссер искал актера на роль принца Кассиуса — глубокого, психологически сложного и пугающе холодного персонажа, который должен был стать стержнем и сердцем новой высокобюджетной трилогии. Драко Малфой, потомственный британский актер с безупречной репутацией в элитарном независимом кинематографе, пришел сюда с абсолютной, железобетонной уверенностью в том, что эта роль создана исключительно для него. Он часами репетировал перед зеркалом каждый жест, оттачивал ледяной прищур серо-стальных глаз и безупречный, аристократичный выговор. Он был готов забрать этот проект. До тех пор, пока тяжелая дубовая дверь комнаты ожидания не распахнулась, и внутрь не вошел Гарри Поттер. Поттер тогда был главным любимчиком публики, дерзким бунтарем, чье имя не сходило с неоновых афиш, а таблоиды наперебой трубили о его непредсказуемом характере. Он вошел, словно не замечая царящего вокруг напряжения, в своей неизменной, слегка потертой кожаной куртке, от которой пахло дорогим табаком и уличной прохладой. Его темные волосы были взъерошены так, словно он только что ехал на мотоцикле без шлема, а в глубине зеленых глаз горел тот самый невозможный, вызывающий блеск, который Драко возненавидел с первой же секунды. Они были идеальной, пугающей противоположностью друг друга: рафинированный, выверенный до миллиметра лоск Малфоя против сырой, первобытной и дикой харизмы Поттера. И они оба претендовали на одно и то же место под солнцем. На одну и ту же роль Кассиуса. Когда их взгляды впервые скрестились в узком коридоре, Драко почувствовал, как по коже пробежал странный, колючий холодок. Поттер не отвел глаз. Он лишь слегка склонил голову набок и мазнул по Драко оценивающим, вызывающим взглядом, на дне которого читалось неприкрытое: «Посмотрим, на что ты способен, фарфоровый мальчик». Обида и уязвленная гордость мгновенно вскипели в груди Малфоя, заставляя его сжать зубы до хруста. — Малфой, Поттер, зайдите в репетиционный зал вместе. Режиссер хочет устроить парные пробы, — хрипло выкрикнула ассистентка через громкоговоритель. Драко помнил, как у него внутри всё сжалось в тугой, вибрирующий узел. Он поднялся со своего места со снайперской грацией, медленно поправил воротник идеального дизайнерского пиджака и шагнул в темноту павильона. Гарри шел следом, едва не наступая ему на пятки, и Драко буквально спиной чувствовал исходящее от него плотное тепло. В центре зала, залитого резким, бьющим по глазам светом трех огромных кинокамер, им выдали распечатанные листы с текстом. Это была сцена жесткого словесного противостояния, где Кассиус должен был сломать сопротивление пленного мятежника. Из темноты зрительских рядов, где сидели продюсеры и напряженно перебирала свои бумаги Гермиона Грейнджер, раздался низкий голос режиссера: — Нам не нужна просто читка текста, господа. Нам нужно напряжение, от которого у зрителя в зале перехватит дыхание. Нам нужны искры. Камера. Мотор. Начали. Драко включился в роль за долю секунды, мгновенно перевоплощаясь в ледяного принца. Его голос зазвучал как удар хлыста — ровно, безжалостно, с долей каноничного высокомерия. Он чеканил каждое слово, приближаясь к Гарри, готовый морально растоптать своего конкурента. Но Поттер играть по правилам не собирался. Вместо того чтобы отступить по мизансцене, Гарри сделал резкий, хищный шаг вперед, полностью ломая выверенную Драко дистанцию и вторгаясь в его личное пространство так грубо, что Малфой едва не сбился с дыхания. Прежде чем Драко успел среагировать, Гарри вскинул руку и намертво перехватил его запястье. Пальцы Поттера были горячими, жесткими — они сжали кожу Малфоя чуть выше часов с такой силой, что это граничило с настоящей болью. — Ты проиграешь эту войну, Кассиус, — прошептал Гарри прямо ему в лицо. Его голос, хриплый, сорванный, согрел губы Драко. В зеленых глазах Поттера, которые сейчас находились в каких-то несчастных сантиметрах от глаз Малфоя, полыхнул такой пожар неприкрытой, яростной страсти, что Драко показалось, будто его ударило током прямо в сердце. Напряжение между ними стало физически плотным, удушающим, пахнущим озоном перед сильнейшей грозой. Драко чувствовал, как бешено колотится его собственный пульс под пальцами Гарри. Он видел, как Поттер, не отрывая взгляда от его серых глаз, медленно, гипнотизирующе прикусил свою нижнюю губу, словно сдерживая животное желание сорвать этот кастинг к черту и впиться в его губы прямо перед режиссером. Они стояли, тяжело дыша, запертые в невидимой клетке собственного упрямства, амбиций и внезапного, пугающего влечения, которое они оба в тот момент приняли за чистую, концентрированную ненависть. — Стоп! Господи, стоп... Боже, это было просто невероятно! — режиссер буквально подпрыгнул в своем кресле в темноте зала, а Гермиона Грейнджер судорожно начала что-то черкать на полях сценария. Официальные результаты кастинга объявили только через два мучительных дня. Драко получил то, за чем пришел — его утвердили на роль принца Кассиуса. Он выиграл эту битву. Но Гарри... Гарри не подошел по типажу под холодного аристократа, однако режиссер был настолько ошеломлен той безумной, обжигающей энергетикой, которая возникла между парнями на пробах, что заставил Грейнджер за ночь полностью переписать вторую главную роль — лидера повстанцев Лео — исключительно под Поттера. Они оба попали в этот масштабный проект, но в совершенно разном статусе. Драко чувствовал себя триумфатором, но уязвленное эго Гарри, его упрямая гордость и скрытая обида за то, что его фактически «поставили на второе место», превратили первые недели съемок в настоящий, раскаленный ад. Вне кадра они обменивались ледяными взглядами и принципиально не разговаривали. Но каждый раз, когда загорался красный огонек камеры, их невысказанная обида, злость и дух соперничества перерастали в то самое дикое, удушающее притяжение, против которого они были бессильны. Драко Малфой выиграл заветную роль Кассиуса в тот день. Но в ту самую секунду на кастинге, когда Гарри Поттер сжал его запястье и заставил задохнуться от своего тепла, Драко навсегда, безвозвратно проиграл собственное сердце.

***

Пока в главном репетиционном зале павильона «Pinewood» Драко Малфой и Гарри Поттер сжигали друг друга взглядами, в малом блоке гримерных комнат воздух был не менее наэлектризован. Здесь пахло пудрой, лаком для волос, дешевым растворимым кофе из автомата и липким, удушающим страхом. Страхом сотен безвестных актеров, которые пришли пробоваться на роли второго плана. Рон Уизли чувствовал себя так, словно его по ошибке забросило на другую планету. Он сидел на краешке жесткого стула в длинном коридоре, судорожно сжимая в руках помятые листы с репликами лейтенанта мятежников — верного друга персонажа Гарри. Рон никогда не считал себя звездой. Он пришел сюда за компанию с Поттером, просто ради поддержки, но продюсеры заставили его тоже заполнить анкету. И теперь его уязвленное эго и неуверенность в себе разгорались внутри настоящим пожаром. Вокруг сидели идеальные, подтянутые парни из модельных агентств, а он... просто Рон. Слишком высокий, слишком нескладный, с россыпью веснушек на носу и огненно-рыжими волосами, которые никак не хотели укладываться. — Эй, рыжий. Заходи, — дверь одной из гримерных приоткрылась, и оттуда выглянул парень. Это был Блейз Забини. В тот день он еще не был личным визажистом Драко — он работал в общей команде главных стилистов проекта. Блейз выглядел безупречно: черный шелковый шелк рубашки, идеальная укладка, дорогие кольца на длинных пальцах и взгляд, в котором сквозила ленивая, порочная скука профессионала, повидавшего слишком много красивых, но пустых лиц. Рон сглотнул, поднялся и неловко шагнул в прохладу гримерной, залитую резким белым светом ламп вокруг огромного зеркала. — Садись, — Блейз кивнул на высокое кожаное кресло. — Надо быстро набросать черновой тон для камеры. Режиссер хочет посмотреть, как твоя кожа реагирует на жесткий свет софитов. Рон неуклюже опустился в кресло, чувствуя себя невероятно скованно. Он замер, затаив дыхание, когда Забини подошел вплотную. Блейз наклонился к нему, вторгаясь в личное пространство так естественно и нагло, что Уизли мгновенно вспыхнул до самых кончиков своих рыжих ушей. От Забини пахло умопомрачительно: дорогим селективным парфюмом с нотами сандала, табака и чем-то острым, мускусным. Блейз взял большую мягкую кисть, набрал немного пудры и коснулся скулы Рона. Но вместо того чтобы делать свою работу быстро и отстраненно, Забини вдруг замер. Он прищурился, разглядывая лицо парня через отражение в зеркале, а затем медленно, без всякой спешки, отложил кисть в сторону. — Что... что-то не так? — испуганно пробормотал Рон, чувствуя, как его обида на собственную неидеальность достигает пика. — Я знаю, что веснушек слишком много. Их можно замазать? Блейз вместо ответа сделал еще один шаг вперед. Он оказался так близко, что его бедра почти коснулись коленей Рона, зажимая Уизли в кресле. Забини протянул руку — его длинные, прохладные пальцы, украшенные серебряными перстнями, мягко, но уверенно легли на подбородок Рона, заставляя того приподнять голову и посмотреть прямо ему в глаза. Подушечка большого пальца Блейза медленно, гипнотизирующе скользнула по нижней губе Рона, заставляя ту слегка приоткрыться. — Замазать? — голос Блейза стал низким, бархатным, с легкой, обволакивающей хрипотцой. — Ты с ума сошел, Уизли? Этот твой рыжий пепел и веснушки — это лучшее, что заходило в эту комнату за весь день. Камера сойдет от тебя с ума. И я, кажется, тоже. У Рона внутри всё перевернулось от этого интимного прикосновения и откровенного флирта. Его сердце пустилось вскачь, ударяя в ребра так сильно, что Блейз наверняка мог это услышать. Напряжение между ними вспыхнуло мгновенно — сырое, жаркое, полное контрастов между изысканной дерзостью Забини и смущенной, но яростной энергетикой Рона. Уизли хотел было огрызнуться, включить свою привычную защиту, но взгляд Блейза — потемневший, пристальный, сфокусированный исключительно на его губах — лишил его всех слов. Блейз наклонился еще ниже. Его дыхание, пахнущее мятной свежестью, коснулось лица Рона. Забини медленно, дразняще провел ладонью выше, очерчивая линию челюсти Уизли, а затем его пальцы зарылись в густые, огненные волосы на затылке Рона, слегка сжимая их и притягивая парня ближе к себе. — Ты пройдешь этот кастинг, рыжий, — прошептал Блейз прямо в его губы, едва не касаясь их своими. — Потому что если тебя не утвердят, мне придется уволиться отсюда, чтобы бегать за тобой по всему Лондону. А я слишком ленив для этого. Напряжение в гримерной стало удушающим. Рон судорожно схватил Блейза за запястье, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли наоборот — притянуть еще ближе, окончательно стирая эти чертовы границы профессионализма. Это была их личная битва уязвленных амбиций и внезапного, обжигающего влечения, которое вспыхнуло в самый неподходящий момент. Их прервал резкий стук в дверь и крик ассистента: «Уизли, на площадку! Быстро!».Блейз медленно, нехотя отстранился, убирая руку, но его пальцы на секунду задержались на шее Рона, оставляя там пылающий след. Рон буквально выбежал из гримерной, тяжело дыша и чувствуя, как его губы всё ещё горят от неслучившегося, но такого осязаемого поцелуя. Он получил эту роль лейтенанта через пару дней, став частью огромного проекта. Но в ту самую секунду у зеркала Рон понял, что это кино уже никогда не будет для него просто работой. Он попал в сети Забини, из которых у него не было ни единого шанса выбраться.

***

В кабинете главного продюсера киностудии «Pinewood» кондиционер работал на максимуме, но его ледяной воздух не справлялся с удушающей, раскаленной атмосферой. Пространство было буквально забито творческим эго двух женщин, ни одна из которых не привыкла уступать. На огромном лакированном столе из темного дуба царил монументальный хаос: сотни акварельных эскизов костюмов, распечатанные страницы сценария с рваными пометками на полях, образцы тяжелого бархата, куски потертой кожи и три чашки с давно остывшим, горьким эспрессо. Здесь, в этой закрытой комнате, решалась визуальная судьба будущей трилогии. Гермиона Грейнджер, глава сценарного отдела, стояла у панорамного окна, намертво скрестив руки на груди. Её упрямая гордость и писательское эго сейчас были уязвлены до предела. Она потратила два мучительных года своей жизни на то, чтобы выверить каждую строчку этого мира, сделать его исторически точным, суровым, пахнущим сыростью и настоящим порохом. И теперь какая-то высокомерная девица из мира высокой моды, приглашенная студией ради «глянцевого лоска», пыталась разрушить всю её логику своими рисунками. — Это абсолютно недопустимо, Паркинсон! — Гермиона резко развернулась на каблуках, её каштановые кудри взметнулись диким облаком. Она сделала стремительный шаг к столу и с силой хлопнула ладонью по стопке эскизов, указывая на центральный рисунок. — Мои мятежники — это нищие, изможденные, голодные люди, годами живущие в сырых каменных подземельях! Объясни мне, почему на твоем эскизе Лео выглядит так, будто только что сошел с подиуна в Милане? Где вековая грязь? Где порванные, прожженные плащи? Твоя гламурная эстетика ломает всю мою социальную драму! Пэнси Паркинсон, главный художник по костюмам, даже не шелохнулась. Она вальяжно сидела в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу и демонстрируя идеальную линию дорогих туфель. На ней был безупречно скроенный черный смокинг, надетый прямо на голое тело, а её графичное, острое каре и вызывающе темная, почти черная помада делали её похожей на опасную, порочную хищницу. Пэнси лениво крутила в длинных пальцах дорогой графитовый карандаш, разглядывая раскрасневшуюся, яростную Грейнджер с долей неприкрытого, гипнотического восхищения. — Твоя драма, Грейнджер, — ленивым, бархатным голосом произнесла Пэнси, пуская по комнате волну своей леденящей уверенности, — невероятно занудна для большого экрана. Зритель платит за билет не для того, чтобы два часа любоваться на серые, грязные тряпки и вшивые лохмотья. Зритель хочет эстетического экстаза. Кассиус должен быть ледяным, недосягаемым богом в тяжелом, глухом бархате, а Лео — порочным, сексуальным бунтарем в облегающей, пахнущей опасностью коже. Это большое кино, дорогая. Здесь правит визуал, а не твои занудные книжные правила. — Мои правила — это основа этого чертова сюжета! — Гермиона сделала еще два быстрых, яростных шага, буквально подлетая к креслу Пэнси. Её обида на то, что её выстраданный текст пытаются «удешевить» в угоду пустой красивой картинке, полыхнула внутри нее осязаемым пожаром. Она нависла над Паркинсон, тяжело дыша. — Без моей логики твоя эстетика — просто яркая, бессмысленная обертка для идиотов! Ты вообще хоть раз открывала сценарий дальше первой страницы?! Пэнси медленно, с кошачьей, пугающей грацией поднялась на ноги. Она была на полголовы выше Гермионы, и теперь, когда они стояли вплотную, Грейнджер оказалась буквально зажата между краем массивного стола и высокой, излучающей плотное, манящее тепло Паркинсон. От Пэнси умопомрачительно пахло дорогой нишевой парфюмерией — горьким шоколадом, сухими травами, дорогим табаком и анималистичной кожей. Этот густой запах мгновенно забил легкие Гермионы, заставляя её сердце предательски и оглушительно ускориться. — Я читала его от корки до корки, Гермиона, — Пэнси впервые за всё время перешла на имя, и её голос упал до интимного, вибрирующего шепота, от которого у Грейнджер по спине пробежали мурашки. — И твой сценарий гениален. Но ты так зациклилась на своих буквах, что совершенно не замечаешь того, что происходит прямо у тебя под носом. Прежде чем Гермиона успела сообразить, как ответить на это наглое нарушение дистанции, Пэнси сделала дерзкий шаг вперед, окончательно стирая их личные границы. Её правая рука, украшенная массивным серебряным перстнем с черным ониксом, взлетела вверх. Пальцы Паркинсон уверенно и крепко перехватили тонкий строгий галстук Гермионы, который был неизменной частью её закрытого, делового стиля.Одним резким, собственническим, но удивительно нежным движением Пэнси потянула шелковую ткань на себя и вниз. Гермиона судорожно ахнула, её дыхание со свистом перехватило, когда её тело буквально выдернуло вперед. Она мягко уткнулась грудью в отворот пиджака Пэнси, чувствуя под тонкими пальцами горячую кожу её ключиц, а их лица оказались в каких-то паре сантиметров друг от друга. Напряжение между ними вспыхнуло мгновенно — сырое, жаркое, полное творческой ненависти и внезапного, сбивающего с ног сексуального притяжения. Гермиона завороженно гипнотизировала темные, почти черные глаза Пэнси, чувствуя, как её хваленая сценарная логика и упрямство капитулируют перед этой дикой, первобытной энергетикой. Пальцы Пэнси на галстуке слегка дрожали, выдавая её собственное внутреннее пламя, а взгляд Паркинсон намертво, почти осязаемо пригвоздил приоткрытые губы Гермионы. — Твои мятежники будут носить то, что я нарисую, Грейнджер, — прошептала Пэнси прямо в её губы, обжигая их своим мятным дыханием. — Но обещаю... я лично измажу Поттера грязью и сажей перед каждым чертовым дублем, если ты сейчас перестанешь со мной спорить и... позволишь мне сделать то, что я хочу сделать еще с нашей самой первой летучки. Гермиона судорожно сжала пальцами деревянный край стола за своей спиной, ища хоть какую-то опору. Ей нужно было включить гордость, нужно было оттолкнуть эту сумасшедшую, высокомерную женщину, но вместо этого она лишь слабо, податливо выдохнула, глядя на темные губы напротив: — И что же ты... хочешь сделать? Пэнси хищно, торжествующе улыбнулась, и её пальцы сильнее сжали узел галстука, притягивая Гермиону еще на один непозволительный микрон ближе. Их губы уже соприкоснулись контурами, обещая первый, сбивающий все настройки поцелуй, когда в коридоре громко захлопнулась дверь и послышался уверенный шаг возвращающегося генерального продюсера. Пэнси медленно, чертовски нехотя ослабила хватку, позволяя Гермионе наконец сделать полноценный вдох, но её прохладная ладонь на обратном пути намеренно скользнула по воротнику рубашки Грейнджер, задевая горящую, пульсирующую кожу шеи. Гермиона мгновенно отступила назад, судорожно поправляя сбившийся галстук. Её щеки пылали густым кумачом, дыхание было рваным, а губы всё ещё покалывало от этого неслучившегося, но ставшего осязаемым поцелуя. Концепцию костюмов они утвердили через час, пойдя на компромисс. Но в тот день обе они поняли: их личная битва за этот проект переросла в нечто гораздо более сложное, интимное и опасное, против чего их упрямые характеры были абсолютно бессильны. Шаг генерального продюсера за дверью заставил их обеих отпрянуть друг от друга с быстротой застигнутых на месте преступления заговорщиков. Когда ручка двери дернулась, Гермиона уже стояла у противоположного края стола, судорожно перебирая листы с раскадровкой, хотя её руки дрожали так сильно, что бумага отчетливо шуршала в тишине кабинета. Пэнси же с безупречным, почти пугающим хладнокровием опустилась обратно в свое кресло, легким движением руки поправила лацкан смокинга и снова взяла в пальцы карандаш. Только слишком частое, глубокое дыхание и потемневший взгляд выдавали то, что секунду назад она едва не переступила черту, отделяющую профессиональные споры от чистой, неконтролируемой страсти. — Ну что, дамы? — толстяк-продюсер вошел в кабинет, весело потирая руки и совершенно не замечая, что воздух в комнате можно было буквально резать ножом. — Нашли компромисс? Нам нужно утверждать смету на ткани, время не ждет! — Да, мистер бэк, — голос Гермионы прозвучал на полтона выше обычного, и она поспешно кашлянула, пытаясь вернуть себе строгий, авторитетный тон. — Мы... мы как раз пришли к общему знаменателю. Мисс Паркинсон согласилась на некоторые уступки в пользу реализма. Пэнси в кресле едва заметно усмехнулась, не отрывая взгляда от профиля Грейнджер. Карандаш в её пальцах медленно очертил контур на одном из эскизов. — Безусловно, — протянула она, и в её бархатном голосе проскользнули те самые порочные, интимные нотки, от которых у Гермионы по спине снова побежали мурашки. — Я всегда открыта для... глубоких предложений мисс Грейнджер. Мы решили, что Лео сохранит свою кожаную куртку, но для сцен в подземельях мы добавим на неё фактурную текстуру грязи и копоти. Это удовлетворит писательский голод Гермионы и сохранит мою эстетику. Следующий час превратился для Гермионы в изощренную психологическую пытку. Пока они обсуждали типы тканей, пуговицы, крой плащей и цветовую палитру Кассиуса, Пэнси не упускала ни единой возможности задеть её. То её колено как бы случайно соприкасалось с коленом Гермионы под столом, заставляя Грейнджер внутренне вздрагивать, то она передавала эскизы так, что её прохладные пальцы намеренно и медленно гладили ладонь сценаристки. Гермиона то и дело сбивалась с мысли, путала номера глав и отчаянно пыталась смотреть куда угодно — на эскизы, в окно, на продюсера — только не на эти чувственные, темные губы Паркинсон, которые всё ещё манили её своей опасной близостью. Когда продюсер наконец собрал бумаги, удовлетворенно кивнул и покинул кабинет, объявив перерыв, Гермиона обессиленно опустилась на стул. Она закрыла лицо руками, чувствуя, как у неё кружится голова от этого затянувшегося, удушающего флирта. — Ты чудовище, Паркинсон, — глухо произнесла Гермиона в свои ладони. Слышно было, как Пэнси поднялась со своего места. Шаги её каблуков медленно приблизились к стулу Гермионы и затихли прямо за её спиной. Мягкие, уверенные ладони опустились на плечи Грейнджер, и Пэнси начала медленно, с удивительной силой массировать напряженные мышцы шеи сценаристки. — Я просто беру то, что принадлежит мне по праву, Грейнджер, — тихо шепнула Пэнси ей на ухо, наклоняясь так низко, что её дыхание снова обожгло кожу. — И этот галстук... — её пальцы снова коснулись шелка на шее Гермионы, на этот раз нежно поглаживая узел. — Этот галстук теперь мой любимый элемент твоего гардероба. Гермиона выдохнула, полностью расслабляясь под этими сильными, заботливыми руками и понимая, что в этой битве амбиций на кастинге проиграли они обе. Но это поражение было самым прекрасным, что случалось с ней за последние годы. Творческое эго было укрощено, уступив место началу чего-то огромного, жаркого и абсолютно неизбежного.