Вестерн в стиле мелодрамы

Мэнголд вернулся в субботу и уже в воскресение стартовали натурные съёмки: к этому времени помощник режиссёра Наташа подобрала самые интересные виды неподалёку (не то, чтобы они тут были какими-то разнообразными, но тот двухметровый кактус и вправду производил впечатление). У группы оставалось буквально шесть дней, чтобы снять многочисленные сцены погонь и перестрелок в пустыне, разборки между бандами на фоне зелёной, с прожилками красноты, земли, перестрелку между остатками «Диких Гиен» и шерифом, победу над антагонистом и финальный поцелуй на закате. Режиссёр нервничал и подгонял съёмочную группу, исполнительный продюсер нервничал и подгонял актёров, даже Харрис, святой человек, и тот нервничал и гонял гримёров, костюмеров и спецов по реквизиту. Лошади, которые должны участвовать в съёмках, прибыли ещё в пятницу — в отдалении от трейлерного парка для них построили большую временную леваду и крытую конюшню, спасающую животных от ночных сквозняков и дневного зноя. С двумя десятками непарнокопытных приехало пятеро рабочих и огромный грузовик с сеном, оказывается жрали эти милые животинки как не в себя: за неделю эти оглоеды обещали съесть пару тонн сухой травы, и это был далеко не предел их прожорливости. Для сцен с оружием и перестрелками на коняшек надевали специальные беруши, чтобы они не пугались громких звуков, не бесились и не сбрасывали седоков.

***

Отсняв первые сцены между «Койотами» и «Дикими Гиенами», Мэнголд остался недоволен общей динамикой противостояния: на его взгляд главные антагонисты вели себя довольно инфантильно, не показывая той мужественной энергии, которую он так хотел видеть в своих фильмах. И недовольство режиссёра волнами изливалось на головы всей съёмочной группы, что никому не добавляло хорошего настроения. — Комо! — орал Мэнголд. — Это что за поза? Ты бандит или балерина? Что ты мне тут раскорячился на камеру? Жопу подбери, она занимает половину кадра. Боже, за какие грехи мне такие идиоты? — Драпо! Да, ты! Какого хрена ты смотришь в небо? Хочешь найти там боженькин ответ? Так сегодня я твой боженька, поэтому смотри сюда!.. — Терио, твою мать! Что с лицом? Ах, это ты так делаешь угрожающий вид… Так не похоже! Вот! Смотри на Розанова! Видишь? Вот это угрожающий вид! — Лапиор, оставь лошадь в покое! Она уже от тебя шарахается! Нет, ты не будешь скакать во весь опор, для этого есть каскадёры, это их работа. Отойди от животного! Наташа, отгони его! Каскадёрам тоже доставалось, но, поскольку большинство из них было опытными профессионалами со своей рабочей спецификой, им прилетало не так сильно, как актёрскому составу. — Будрам! Что за корявые пируэты ты выполняешь на лошади? Ты едешь прямо вот на этом участке, потом поворот и ведёшь кадр к кактусу. На средней скорости! Понятно? — Хаас, радость моя, сегодня возьми чёрного в яблоках и переодевайся под ЛеКлера. Да шевелись, быстро-быстро, время не ждёт. В общем все были на взводе и в такой обстановке мелкие конфликты вспыхивали сами собой то тут, то там. Двумя островками спокойствия оставались главные звёзды: что Роуз, что Шейн вели себя более чем хорошо, не нагнетая обстановку, и даже пытаясь хоть немного разрядить всеобщее недовольство. А вот Розанов чувствовал себя в этом хаосе как рыба в воде. Он с огромным удовольствием подливал масла в огонь всеобщего бешенства своими комментариями. — А ты молодец, Комо, сегодня был почти похож на мужчину. И текст не забыл, уже плюс. — Да пошёл ты, мудак. Или: — Комо, сядь уже в седле ровно, отобьёшь жопу, завтра не сможешь сниматься. — На хуй иди! — На твой что ли? Не льсти себе, там не на что даже смотреть. — Сука!

***

К концу третьего дня общая злобная усталость достигла апогея, и Шейн, возвращаясь к себе, увидел неприятную картину. Комо, Драпо и Терио — трое актёров, взбешённых до крайности, зажали у стены фургона Илью Розанова. — Так что придержи язык, понял? — услышал Шейн лишь самый конец монолога, больше похожего на череду неумелых угроз. — А если нет, то что? — не впечатлённо спросил Илья, со спокойным лицом скрестив руки на груди. — Узнаешь! И тебе это очень не понравится. — Шли бы вы, пока кто-нибудь из продюсеров вас не увидел, — посоветовал Розанов. — Только себе проблемы создадите. Комо грубо толкнул его в плечо, развернулся и, в сопровождении миньонов, ушёл. Розанов смотрел им вслед и кривился от отвращения. — Что они хотели? — спросил Шейн, подходя ближе. — Ничего, очередные придурки, возомнившие себя первыми звёздами Голливуда. — Может стоит сказать Харрису? — Разберусь сам, — махнул рукой Илья и перевёл всё своё внимание на мужчину напротив. — Что ты делаешь сегодня вечером, красавчик? — Это ты ко мне подкатываешь что ли? — с удивлённым смешком спросил Шейн. — Я буду очень занят, извини. — О, ничего страшного, я зайду после девяти, ты как раз освободишься. — Я не освобожусь. — Ну, я всё равно зайду. — Всё же они правы, и ты редкостный мудак. — Почему тогда ты улыбаешься? Но на этом сюрпризы не закончились, практически у самого трейлера Шейна поймала Роуз, предложив поужинать вместе. Они разогрели по порции тайской еды, когда девушка решила предупредить: — Слышала Комо мутит воду, ходил к Харрису, потом к Вибе и дошёл даже до генерального продюсера Кроуэлла, правда к Мэнголду соваться поостерёгся. — И что ему не так? — спросил Шейн. Потому что не той Комо был величиной, чтобы качать права на таких дорогих проектах. — Розанов. Обвиняет того в непрофессионализме, разжигании национальной розни и, только представь, гомофобии. — Розанова? — рассмеялся Шейн. — В гомофобии? Реально? — Я тоже смеялась. Но Кроуэлл настроен довольно серьёзно, и Вибе уже получил втык, что не контролирует актёров на площадке. Так что предупреди Илью, чтобы прикрутил свой сарказм. — Эм… А почему я? — смутился Шейн. — Ну, вы же всё равно увидитесь сегодня. — С чего ты взяла? Роуз посмотрела на него таким говорящим взглядом, выразительно подняв брови, что дальше продолжать тему Холландер поостерёгся. — Скажу, если увижу. — Ну вот и отлично. Тебя я отобью, но на него моих ресурсов может и не хватить, очень уж он любит наступать на больные мозоли всех без исключения. — Меня? Подожди, Роуз. Что значит отобьёшь меня? От чего? Что происходит? — Не бери в голову, Шейни, всё будет нормально, — она поцеловала его в щёку и серьёзно ответила. — Я считаю тебя своим другом, Холландер. А друзья — это очень важно, понимаешь? — Я тоже считаю тебя своим другом, Роуз, — растроганно ответил он. — Спасибо. — Обращайся, — и, услышав приближающиеся к трейлеру шаги, добавила, — мне пора, хорошего вечера. Она лёгкой птичкой выпорхнула за дверь, оставив после себя лишь теплоту дружеского участия и едва слышный запах свежего парфюма. Несколькими секундами позже дверь снова открылась, и в трейлер зашёл Розанов, держа в руках пару бутылок. — Привет, — начал он. — Я принёс тебе имбирный эль. — Привет, — ответил Шейн. — А я очень занят. И потряс спешно схваченным со столика сценарием, который якобы очень внимательно изучал. — Я просто посижу тут, выпью своё пиво, — и Илья поднял свою бутылку, ставя на столик перед Шейном его имбирный эль. Десять минут прошли в тишине. Ну, как в тишине — Розанов, похоже, не умел быть совершенно тихим, он шумно глотал, ёрзал, тяжело вздыхал и даже моргал, кажется, с поскрипыванием ресниц о щёки. Не выдержав этого психологического давления, Шейн отложил сценарий в сторону и повернулся к незваному гостю. — Ну? — Я молчал. Шейн скрестил руки на груди, всем собой демонстрируя слабость подобной отмазки. — Мне скучно, — надув губы, выдал Розанов. — И? Мне тебя развлечь? — Да, отличная мысль, — сразу же загорелся Илья. — Давай развлечёмся. — Нет, — категорично вскинул руки Шейн, — никаких развлечений! Здесь картонные стены и никакой приватности. — Оу, — лукаво ухмыльнулся Илья, — только в этом дело? — Да! Точнее, нет! В общем, никаких развлечений. Я всё сказал, Розанов, выметайся! — Хорошо, красавчик, как скажешь, — легко поднялся Илья, и в два шага оказался рядом, обнимая за талию. — Поцелуй на прощание? Шейн был слаб. Да, перед этим русским он терялся, вся его выдержка куда-то девалась и тело, это предательское тело, откликалось таким жаром и желанием, что подгибались колени. Вот и сейчас, губы запекло, будто они уже были искусаны и исцелованы до припухшего, расплывшегося состояния, ноги ослабели и возбуждение прошло волной от солнечного сплетения вниз. Кто из них потянулся первым, Шейн не помнил, да это было и не важно. Первое прикосновение губ, неспешное, ласковое, быстро переросло в глубокое, страстное противостояние языков, разжигая в обоих ещё больший огонь. Илья с трудом оторвался от таких желанных губ, провёл пальцами по веснушкам, любуясь лицом напротив, лучезарно улыбнулся и, подмигнув, умёлся к себе. А Шейн остался стоять посреди трейлера, со сбившимся дыханием, испариной на лбу, едва держащими его коленями, полностью вставшим членом.

***

Следующий день принёс с собой проблемы уже на съёмочной площадке. Они снимали сцену противостояния шерифа и главаря «Диких Гиен», и что-то шло очень не так. — Стоп, заново, — уже в седьмой раз командовал Мэнголд. Актёры устали, лошади тоже, время неумолимо ползло к полудню, когда прерия становилась адским пеклом, и никому не хотелось проводить эти часы под палящими лучами солнца, а сцена всё также не получалась. — Стоп, заново, — восьмой дубль также не удался. — Стоп, заново, — как и девятый. — Стоп, заново, — и десятый. В конце концов лошади взбесились от жары и заставить их работать не смогли даже опытные конюхи. — Перерыв, — объявила ассистент режиссёра, — готовимся к пятьдесят шестой сцене. Начало съёмок в четыре часа вечера. Шейн устало поплёлся к себе — хотелось залезть в огромную ванную со льдом и в ней же утопиться по крайней мере до завтра — сцены с Комо выматывали его безумно: тот и не думал идти на контакт, играя так, будто он перед камерами один. Но в Голливуде так работать могли себе позволить лишь очень немногие маститые артисты — остальные должны были следовать видению режиссёра и сценариста, а также слушать, что им говорит продюсер: Комо желанием к командной работе, похоже, не обладал. — Эй, — окликнули его и в сторону Шейна устремился один из актёров сегодняшних массовых сцен. — Холландер, подожди. Он оглянулся, к нему спешили Терио и Драпо, просто отлично… — Тебе бы лучше собраться и перестать запарывать дубли, — начали с претензий они. — Серьёзно? — поразился Шейн. — Ну, сегодня запарывал дубли явно не я. Потому что никто из троицы Комо-Драпо-Терио сегодня не сыграл чисто. — Умничаешь? Думаешь, получил главную роль, нашёл покровителя в лице Лэндри и тебе всё теперь можно? Реагируя на громкие голоса, к ним уже спешили ассистенты и Харрис. Но первым к месту ссоры добрался Илья. — Опять вы. Какого хера вам надо от Холландера? — Придержи свою сучку, Розанов, или мы придержим её сами. — Что ты, блядь, сказал? — взревел Илья и попёр на Драпо с кулаками. — А ну, прекратили! — вмешался Харрис. — Что здесь происходит, мать вашу? Розанов? — Я просто шёл мимо. — Вот и иди мимо! Шейн? — Всё в порядке, Харрис, мы просто общались на рабочие темы. — Надеюсь, я слышал подобные вещи в первый и последний раз, — Харрис очень выразительно посмотрел на Драпо, давая понять, что последняя фраза не осталась для него тайной. — Я понятно выражаюсь? Актёры кивнули и, под присмотром ассистентов, ушли каждый к себе.

***

Вечерняя сцена прошла не лучше — им понадобилось двенадцать дублей, чтобы смочь изобразить хоть что-то, похожее на нормальную перестрелку. Не помогли ни уроки в тире, ни тренировки с лошадьми — актёры в седле смотрелись большей частью гротескно и даже каскадёры, разбавляющие эту толпу, не могли исправить это ощущение. Дошло до того, что Наташа металась от Мэнголда, к каждому из актёров, буквально показывая те три движения, которые режиссёр хотел увидеть. Шейн подумал, что вместо инструктора по стрельбе лучше б наняли хореографа — было бы больше толка. К ним с Розановым, как и к Роуз, никаких претензий не было, так что они просто стояли в стороне от распекаемой группы, тихо переговариваясь и готовясь к очередному дублю. Розанов пил колу, чем заработал сразу два неодобрительных взгляда: от девушки, которая блюла фигуру и перебирать с сахаром не могла, и от канадца, который сладкую химию не переваривал в принципе, считая, что еда и напитки должны быть максимально натуральными. — Что? — нахально подмигнул Илья, — я устал, а сахар помогает продержаться подольше. — Ну конечно, — ворчливо ответил Шейн. — И кто будет откачивать тебя после реактивной гипогликемии? — Реактивной чего? — ухмыльнулся Розанов. — Ты такой умный, красавчик. — Ой, отъебись, — стоило махнуть на него рукой и не волноваться понапрасну, но здоровенная шишка всё ещё была свежа в памяти Шейна. — Сам будешь себя ловить, когда навернёшься с полутораметровой высоты прямо под копыта. Наконец их позвали для последнего на сегодня дубля: солнце уже заходило, съёмочный день плавно подходил к концу, оставалось буквально полчаса до темноты, когда лошади взбесились. Никто так и не понял что стало причиной паники, но только все двадцать лошадей дико заржали и начали гарцевать, рискуя опрокинуть людей прямо под копыта. Самые неопытные актёры повылетали из сёдел, и спешно отползали в сторону, пока конюхи безуспешно пытались справиться сразу со всеми животными. Троица актёров-неудачников на своих коней взобраться не успела, зато, решив, видимо, внести нотку истерии в это море хаоса Комо поднял револьвер и выстрелил в непосредственной близости от коня Розанова. Лошадь вскрикнула и ринулась в прерии, ведя за собой истерически ржущих коней Холландера и ЛеКлера, конь Роуз Лэндри ускакал куда-то в другую сторону. Каскадёры дёрнулись было за ними, но никто из них не был профессиональным ковбоем и догнать испуганную лошадь бы не смог. Двое конюхов вскочили на уже успокоившихся животных и понеслись в сторону ускакавших мужчин. Куда сбежала лошадь с Роуз Лэндри так никто и не понял. В первую секунду Шейн мог только держаться, обнимая бока своего коня крепче — вот где пригодились его комплексные ягодичные тренировки в зале — пока животное несло его, инстинктивно следуя за испуганной лошадью Ильи. Они скакали во весь опор, и Шейн не представлял, как это остановить. Сзади слышался грохот копыт, повернув голову Холландер видел, что за ними, чуть в стороне несётся серая в яблоках — на которой снималась Роуз. Неимоверным усилием пяток и поводьев ему удалось чуть подправить путь своего коня, чтобы тот следовал за серой кобылой, уходя от маршрута Розанова и ЛеКлера на запад. Дрожь под бёдрами понемногу уходила, и Шейн чувствовал, что лошадь постепенно успокаивается после этой дикой гонки, но вот у Роуз дела, похоже, обстояли хуже — уж очень неуверенно она держалась в седле. Шейн решительно пришпорил своего коня, нагоняя серую в яблоках, и навалился на её шею, закрывая обзор. Та испуганно заржала, но под двойным весом вынуждена была замедлиться, пока почти совсем не остановилась. Роуз, не теряя ни секунды, соскользнула на землю и отбежала подальше, чтобы не попасть под пинки твёрдых копыт, но вот Шейну так не повезло — его правое колено попало ровно между крупами обеих лошадей, когда серая в яблоках окончательно обезумела от страха и прыгнула в сторону коня Шейна, налегая на его правый бок всем своим немалым весом. Коня повело, но на ногах он устоял, и даже седока не скинул, лишь жалобно захрипел. А вот колено Холландера, уже однажды сломанное, отдалось жалобным треском, и горячая боль разлилась по правой ноге сразу и вверх до бедра, и вниз до пятки. Он кое как скатился с коня, в изнеможении валясь на землю — эта погоня вымотала его вконец. Нога отдавала пульсирующей болью, и он инстинктивно зажал колено руками, будто действительно мог починить его одним касанием. — Блядь, — выдохнул Шейн. — Что такое? — приближаясь, с беспокойством спросила Роуз. — Похоже, ногу сломал. — Боже мой! — всплеснула руками она. — Срочно в больницу! Срочно! — До ближайшей больницы сотня километров, а мы в середине ничего. — Дай мне пять минут, — непреклонно сказала Роуз. — Пять минут потерпи, всё будет. Она выудила откуда-то из недр своего ковбойского костюма мобильник и принялась названивать. — Им нужно четверть часа, чтобы добраться сюда, — сказала она через несколько минут. — Я вызвала вертолёт. — Ого, — через боль попробовал пошутить Шейн, — вертолёт для меня одного? — Перестань, — слезинки покатились по щекам девушки, — ты спас меня, это меньшее, чего ты достоин. Ему бы ответить, но боль спицей ввинчивалась в кости, мутя разум и не давая как следует рассмотреть лицо Роуз в надвигающейся темноте. — Что там с лошадьми? — спросил он, чтобы на что-нибудь отвлечься. Девушка села рядом, осторожно просунув свои ноги так, чтобы голова Шейна лежала на её бёдрах, и укрыв его плечи своей тонкой, декоративной курткой. — Вон стоят, — кивнула она куда-то в сторону. — И если ты думаешь что я подойду к этим адским созданиям ещё хоть один раз, ты очень сильно заблуждаешься. — У нас сцены не досняты, — сквозь зубы прошипел он. — И чёрт бы с ними! — голос Роуз дрожал, она явно сдерживала истерику. — Доснимут с каскадёрами, но я на лошадь больше в жизни не сяду! — Всё нормально, — попробовал успокоить её Шейн. — Поспишь, и завтра всё будет казаться не таким ужасным. — Ты меня успокаиваешь, Холландер? У тебя, возможно, тяжелейшая травма, а ты пытаешься меня утешить? И она, громко выдохнув, залилась слезами, приговаривая как ей было страшно, и какой Шейн молодец, герой и вообще настоящий ковбой. Она судорожно гладила его по голове, а он чувствовал, как от её слёз намокает макушка и тело под ним сотрясается от рыданий. Мучительное ожидание закончилось десять минут спустя, когда вдалеке послышался сухой стрекот вертолётного винта и, поймав их в луч прожектора, спасательный транспорт приземлился неподалёку. Шейна оперативно поместили на переносные носилки, зафиксировали колено и увезли в Даллас, в Юго-Западный медицинский центр Техасского университета, признанный одним из самых передовых лечебных учреждений в стране. Роуз летела с ним, непреклонно заявив, что пока его родителей здесь нет, она будет экстренным контактом и медицинским доверенным лицом. Шейн не был уверен, что в Америке такое законно, но, после слоновьей дозы морфия, нашёл идею назначить Роуз на роль своего представителя вполне неплохой, а уж если СМИ узнают, будет и вовсе смешно. Прибытие в госпиталь, рентген и МРТ запомнились смазанной картинкой, в себя Шейн пришёл уже утром, в отдельной палате, под писк приборов и с ногой в ортезе. В кресле сидел Илья, неотрывно смотрящий на него покрасневшими глазами. — Привет, — хрипло поздоровался Шейн и постарался сглотнуть сухим горлом. Илья тут же подорвался приподнять подушку, и протянул поильник. — Ты чего здесь? — Жду, когда проснёшься, — едва понятно пробубнил Розанов. — А Роуз? — Уехала ругаться с продюсерами. — На тему? — Кроуэлл намеревается тебя заменить во всём проекте. Даже денег не пожалел на пересъёмку. Роуз стоит насмерть, что либо ты, либо она снимается с картины. — Это ж миллионные штрафы. — Ей, похоже, всё равно. Ещё и рейнджеры завели уголовное дело, мистер Симмонс вчера вечером позвонил в центральное управление, так что на площадке вовсю идёт расследование нашего несчастного случая. — И что говорят? — Предварительно, кто-то накормил лошадей болиголовом, вызвав у них массовый психоз, а резкие звуки довершили дело. — Ничего себе, вот так дела… — Насчёт тебя: перелом коленной чашечки, повторный, без смещения, но восстановление займёт минимум шесть недель. Далее физиотерапия, постепенное увеличение нагрузки. Шейн лишь рукой махнул, всё это он уже проходил в четырнадцать, когда неудачное падение на льду вызвало точно такую же травму. — И ещё они сказали, что следующий перелом может лишить тебя ноги. Шейн сглотнул, гася приступ паники, поднявшийся из глубин памяти. Да, это ему тоже уже говорили. — Они преувеличивают. — Нет, послушай, это всё очень серьёзно, — настаивал Илья. — Твоя нога очень не в порядке. — Прекрати, — вспылил Шейн. — Это моя нога, я разберусь, ладно? Розанов лишь кивнул и остался молча сидеть в кресле. — Тебе не надо куда-нибудь, я не знаю, по своим делам? — помучавшись с пять минут в этой гнетущей тишине, спросил Шейн. — Нет, я совершенно свободен. — Может, кофе или завтрак? — Я сыт, спасибо. — Ну тогда просто иди погуляй, — да, это было грубо, но Шейну хотелось уже остаться одному, чтобы обдумать будущее, безрадостное, судя по настроениям продюсеров; и прикинуть свои достаточно сомнительные карьерные перспективы в связи с разбитым коленом. Илья без слов поднялся из кресла и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Шейн громко выдохнул и закрыл глаза, откидываясь на подушку. Ох, что скажет мама? Будет в ярости, понятное дело, у него через две недели съёмки для Диор; а через четыре начинается промо-тур с вестерном, на котором он, как одна из главных звёзд должен быть. Ещё и сцены не все сняты: им с Роуз осталась последняя большая сцена с поцелуем. И если погони и перестрелки можно было снять с помощью каскадёров, то что делать с самой важной сценой всего фильма, Шейн просто не представлял. Розанов остался с ним до самого вечера, не мозолил глаза, но всё время ощущался где-то поблизости, за что Шейн был ему в душе благодарен — его мозг отказывался адекватно оценивать все эти медицинские термины, которыми его так и норовил забросать практически любой консультирующий врач (а оплатила Роуз аж четверых профессоров-травматологов). Ближе к ужину приехали родители, и если мать просто нужно было потерпеть в этой ситуации как неизбежное зло, то отца Шейн был искренне рад видеть — они не виделись с Рождества. Илья беспардонно вклинился в семейную беседу, поздоровался, представился и выдал почти всё то, что говорили Шейну врачи. Холландер в который раз поразился тому, насколько Розанов хорош в чем-то, что его по-настоящему волнует, его английский был практически безупречен, и сложные медицинские термины русский произносил без запинки. — Спасибо, что были с моим сыном, мистер Розанов, — это папа, как всегда, радушен и благороден. — Илья, пожалуйста, — поправил его русский. — Илья, тогда я Дэвид. — Да, спасибо, что не оставили его в одиночестве, — со вздохом сдалась мама. — Никаких проблем, миссис Холландер. И под настойчивыми взглядами мужской части своей семьи, закатив глаза она произнесла: — Зови меня Юной, Илья. — Конечно, Юна, — мило улыбнулся Розанов. — Оставлю вас, надо узнать как дела на площадке. — Держи меня в курсе, — попросил Шейн. — Конечно. Илья вышел, и они остались наедине. — Как ты, Шейн? — отец всегда понимал его очень хорошо. — Не знаю, непонятно, — признался он. — Это всё очень не вовремя, сын, — вмешалась Юна, — шесть недель восстановления, в самый горячий сезон. Диор, Барбери и Хариор — придётся всё переносить. — Юна, прекрати, — довольно жёстко оборвал её муж. — Выключи, наконец, менеджера, и включи мать. Она как-то вся сгорбилась, и из стального профессионала превратилась в усталую женщину очень средних лет. Шейн как-то неожиданно для себя заметил и пробивающуюся седину у корней волос, и новые морщинки на лбу, и нездоровый цвет кожи, и усталый вид. А ведь маме уже за пятьдесят, ей противопоказанны такие волнения… — Прости, котёнок, — она подошла, села на край кровати и как в детстве взяла его за руку. — Как ты? — Волнуюсь за то, что будет дальше. — Ну, Роуз Лэндри уже звонила мне сегодня утром, — призналась Юна. — Она устроила фирменный скандал на весь Парамаунт. Её поддержали и режиссёр, и исполнительный продюсер, и сценарист. Так что твоё участие в вестерне остаётся в силе, скажешь ей потом спасибо, и надо будет пригласить девушку к нам на Рождество, хорошая партия для тебя. — Мама! — Ну что мама? Что сразу мама? Я разве не права? — Поговорим об этом позже. Из госпиталя Шейна выпустили через двое суток, жёсткий ортез, в котором он не мог сгибать правую ногу, оставался на нём на пять недель, так что передвигаться он мог только на инвалидной коляске или с помощью костылей, которые были страшно неудобными и натирали ладони и подмышки. Розанов забрал всё семейство на машине прямо от входа, подвёз родителей в аэропорт, а Шейна, с удобством разместившегося поперёк заднего сиденья, забрал на съёмочную площадку. — Что решили с фильмом? — У вас с Роуз осталась одна сцена, остальные досняли в эти дни. — И? — Сегодня доснимаете диалоги, крупные планы и на закате — сцена поцелуя. — Как я, интересно, буду прыгать по пустыне на одной ноге? — Ой, Холландер, нашёл проблему, я тебя поношу. — В каком смысле: «поношу»? — Как невесту, — ухмыльнулся Розанов. — На руках. — Ты охренел? — Предложи другой вариант как тебе добраться до того кактуса в трёхстах метрах от трейлеров: коляска там не проедет, а на костылях ты будешь ползти до рассвета. Шейн был вынужден признать правоту Ильи — по рыхлым, пустынным почвам даже здоровые люди передвигались с трудом — куда уж ему, имея только одну рабочую ногу? — Кстати, рейнджеры нашли виновных, — решил соскочить со скользкой темы Розанов. — Всё та же тройка Комо-Драпо-Терио. — Идиоты, неужели их так заела зависть? — Ну, они целились в меня, ты пострадал случайно, — покаянно произнёс Илья. — Что за тон? — протестующе выдал Шейн. — Ты-то в чём виноват? — Роуз предупреждала, что они что-то задумали, но я решил, что это коснётся только меня. Моя вина. — Прекрати! — повысив голос, Шейн сильно сжал Илью сзади за шею, чувствуя, что тот ускользает куда-то вглубь своего сожаления, и будучи категорически против того, чтобы Розанов брал хоть каплю вины на себя. — И следи за дорогой, прошлой аварии мне хватило с лихвой. — Да тебя тогда с нами даже не было, — запротестовал Розанов, под касанием Шейна расслабляя плечи и звуча гораздо бодрее. — Я отличный водитель, чтоб ты знал. — О, я знаю, — сарказмом Шейна можно было наполнить океан. — Видел последствия собственными глазами. Так, переругиваясь, они добрались до съёмочной площадки, серьёзно опустевшей после окончания основной части процесса. Все актёры, кроме них двоих и Роуз, успели разъехаться — половина съёмочной группы с оборудованием — тоже. Лошадей забрали на конеферму — лечить; их временные жилища уже разобрали. Трейлеры переместили на студию, они нужны были для следующего проекта. Для них оставили лишь два: личный фургон Роуз и корпоративный — Шейна со всеми его вещами внутри. — Буду жить у тебя, — сходу огорошил его Розанов. — А как… что… — не смог сразу прийти в себя от такой наглости Холландер. — Ну, не с Лэндри же мне спать? — рассудительно заметил тот. — Эээ… — Шейн окончательно завис, не зная как реагировать. — Вот и решили, — улыбнулся этот… засранец, и на руках вынес его из машины, перемещая в трейлер. Буквально сразу к ним зашёл Харрис уточнить сколько времени Шейну понадобится на подготовку: вся группа просто мечтала закончить сегодня. Шейн, всё ещё слегка вялый от обезболивающих, уверил, что через два часа можно приступать, и счастливый Харрис убежал радовать режиссёра, а Холландера взяли в оборот костюмер и гримёр, расположившиеся на его диване — их профессиональные трейлеры тоже отогнали на студию. Крупные планы, их диалоги с Роуз, всё прошло как в тумане, но Мэнголд был доволен — тепло и доверие между главными героями можно было черпать вёдрами. И вот: финальная сцена, поцелуй на закате на фоне поверженного антагониста — вместо Комо положили манекен в ковбойской одежде. По сюжету Он и Она стоят друг напротив друга на фоне кактуса и догорающего дня, но с нынешней травмой Шейна стоять в полный рост было невозможно, так что ему поставили высокий барный стул, на который он, с помощью Ильи, взгромоздился. Их снимали выше пояса, так что стул, как и задранная в ортезе нога, в кадр не попали. Группа отсняла последний диалог, и актёры потянулись друг к другу, чтобы запечатлеть нежный поцелуй. — Стоп! Не то! Стул поднять, Шейн должен быть на полголовы выше Роуз. — Он поднят на максимум, — отчиталась Наташа. — Ну, подложите что-нибудь, — повысил голос режиссёр, — и быстрее, свет уходит! Ассистенты засуетились, пытаясь найти что-нибудь подходящее, когда Илья просто подошёл к Шейну, осторожно приподнял его за бёдра, сел на стул сам и приземлил того себе на колени. После кивнул оператору: — Так нормально? — Идеально, — прокричал тот со своего места. Режиссёр на секунду замер, но после встряхнулся и продолжил: — Хорошо. Розанов, откинься назад и не тряси башкой в камеру. Начали! Одна рука Ильи придерживала Шейна за талию, вторая за бедро, помогала больной ноге не висеть в воздухе, и тот чувствовал будоражащие объятия даже через одежду. Шейн с Роуз потянулись друг к другу, когда он почувствовал, что Илья чуть сместил руку вниз, ближе к паху, а по заднице буквально на миллиметр проехал его вполне различимый под джинсой стояк. Кровь бросилась Шейну в лицо, он заалел сразу и весь, в панике пытаясь понять не видел ли этого кто-то из съёмочной группы. Роуз вначале недоуменно свела брови, но бросив короткий взгляд на самодовольно ухмыляющегося Илью, заблестела смехом в глазах, моментально всё поняв. Сидеть вот так, почти не двигаясь, было чертовски сложно, и Шейн сделал единственное, что ему оставалось — воплотил часть сжигающего его желания в поцелуй. Губы были не те, пахло не так, да и на вкус… Но когда он чувствовал раскалённую руку так близко от паховой складки, а вторую почти на лобке, буквально в сантиметрах от полувставшего, заинтересованного члена, это всё отходило на второй план. Выдержки Холландера едва хватало, чтобы характерно не ёрзать, пытаясь облегчить давление в паху. Роуз держала его за шею, немного заземляя, и только это не давало прорваться на волю скулежу и стонам. Поцелуй длился едва ли пару минут, когда Мэнголд скомандовал: — Стоп, снято! Молодцы, отличная химия в кадре. И добавил себе под нос: — Если я ещё хоть раз услышу, что Холландер — гей, заставлю говорящего сожрать собственный бумажник. Невозможно же так целовать женщину, если ничего к ней не испытываешь. Илья подмигнул Роуз, поднял Шейна на руки и унёс в трейлер, на двуспальную кровать, способную без труда вместить их обоих.