мой принц – ангел

Прошло несколько дней. Сонхва не считал их. Но каждое утро он просыпался с одной и той же мыслью: «Пора». И каждое утро он ехал на поляну, и каждый раз Хонджун уже был там или появлялся через несколько минут после него. Они не договаривались, не давали обещаний, просто приходили, будто так и было приведено. Это стало ритуалом. Они ездили рядом, иногда молча, иногда разговаривая о чем-либо. Хонджун рассказывал о своём королевстве – сухие факты, ничего личного, но Сонхва научился читать между строк. Он слышал то, о чём Ким не говорил: одиночество, усталость, тоска по чему-то. Иногда Пак ловил себя на том, что рассказывает то, чего не рассказывал никому: о матери, которая умерла, когда он был ребёнком, о том, как отец после этого стал другим, более закрытым, более требовательным. Ким слушал, не перебивая, и в его молчании было больше понимания, чем во всех советах придворных вместе взятых. Но этот день выдался особенным. Сонхва пришёл не утром, а на закате. Отец снова говорил о долге. О том, что королевству нужен союз, что соседи с востока прислали официальное предложение – их младшая дочь хороша собой и воспитана в традициях. Сонхва слушал, кивал, произносил положенные слова: «Я понимаю, отец», «Я подумаю», «Я сделаю всё, что потребуется». А потом он вышел из тронного зала и направился в конюшню. Юноша даже не переодевался. На нём всё ещё был парадный камзол, кристально белый, расшитый как обычным так и белым золотом. Принц даже не заметил этого, вывел Ариэль, оседлал её привычным движением и ускакал в лес. На поляну он выехал, когда солнце уже начало клониться к закату. Небо над верхушками деревьев окрасилось в розовый и золотой, в этом свете всё вокруг казалось нереальным. И на этом полотне, на поваленном дереве, сидел Хонджун. Он был без плаща. Без перчаток. Его вороной жеребец пасся у края поляны, а сам Ким сидел, ссутулившись, опустив голову, и смотрел на свои руки. Он не услышал стука копыт, или сделал вид, что не услышал. Сонхва спешился. Оставил Ариэль у края поляны и медленно подошёл, растягивая шаг. Хон поднял голову, и что-то в его лице мгновенно поменялось, ухмылки не было, лишь усталость. — Вы сегодня поздно, — сказал Хонджун, его голос звучал глуше обычного. — Тяжёлый день, — ответил Сонхва. Он не спрашивал разрешения, сел рядом на бревно, вытянув ноги в дорогих сапогах. Хонджун кивнул, не стал расспрашивать. И от этого молчаливого понимания Паку стало легче дышать. — Все дни тяжёлые, — добавил юноша, глядя на закат. — Да, — согласился Ким, слабо кивая, — Все. Они замолчали. Ветер шелестел голыми ветками, гонял траву, вдалеке жеребцы рвали её и зажевывали, стоя рядом. Сонхва также смотрел на закат, но краем глаза видел Хонджуна, его профиль, чуть напряжённые плечи, руки, лежащие на коленях. Пальцы у Кима были длинными, с выступающими костяшками, и на безымянном пальце правой руки тускло блестело кольцо, простое, серебряное, без камней. Молодой наследник сглотнул, увидев его. — Я не хочу быть королём, — вдруг сказал Сонхва, не понять к чему и зачем. Просто вырвалось, неконтролируемо. Рядом с Хонджуном он ощущал себя опасно свободным. Юноша вообще не планировал это говорить, ни сегодня, ни когда-либо вообще. Но сейчас, в этом закатном свете, рядом с человеком, который не был ему ни другом, ни врагом, слова вырвались сами. Он ожидал чего угодно: удивления, смеха, нравоучений о долге и чести. Ким не сделал ничего из этого. Он повернулся к Паку, посмотрел на него, внимательно, серьёзно, без своей хитринки, и сказал: — Я тоже. Коротко, просто, но Сонхва показалось, что это разнеслось по всей поляне эхом. Они смотрели друг на друга. Закатный свет золотил волосы принца, делая их почти сияющими. Тени ложились на лицо Джуна, подчёркивая острые скулы и тёмные глаза, в которых сейчас не было ни капли дерзости. — Почему? — спросил Сонхва также тихо. Ким отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки, на кольцо, на траву под ногами. — Потому что я не хочу, чтобы моя жизнь была предопределена. Я не хочу жениться на той, кого выберут для меня. Не хочу проводить дни в залах для приёмов и ночи над картами. Я хочу... — Он осёкся, вздыхая, — Я не знаю, чего хочу, но не этого. Хва почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он знал это чувство как никто другой, знал эти слова. Он сам мог бы произнести их, слово в слово. — Я тоже, — сказал он, и теперь это прозвучало как признание. Такие простые речи, но связали они их крепче любых договоров и союзов. Их пальцы почти соприкоснулись на шершавом дереве. Сонхва чувствовал тепло, исходящее от руки Хонджуна, всего в нескольких дюймах от его собственной. Ему стоило бы отдёрнуть руку, отвести взгляд. Сказать что-то лёгкое, шутливое, что разрушило бы это напряжение, а лучше и вовсе уйти. Но он не мог, и, кажется, не хотел. Ким опустил взгляд туда, где их ладони лежали в слишком опасной близости. Его ресницы дрогнули. Он медленно, очень медленно придвинул свою и коснулся. — Это странно, — прошептал он, не отводя глаз. — Что именно? — также тихо ответил Пак, поднимая на него взгляд из-под длинных ресниц. — Я знаю вас всего несколько дней, я не должен... — Он покачал головой, — В моём королевстве о вашем отце говорят с опаской. О вашей семье с недоверием. И всё же... — И всё же? — Сонхва наклонился чуть ближе, ощущая такой дурман, как будто не контролируя себя и вовсе. Хонджун наконец поднял глаза. В них больше не было ничего прежнего, только открытость, обнажённость души. — И всё же мне почему-то кажется, что вы – единственный человек, который меня понимает. Сонхва медленно, растянуто кивнул, его пальцы сдвинулись, на жалкий дюйм, и легли поверх пальцев наследного принца. Тёплая, гладкая кожа, лёгкая дрожь. Никто из них не отстранился. Закат догорал, над поляной зажглись первые звёзды. Ариэль и вороной жеребец мирно паслись у края леса. И в тишине, повисшей над ними, было что-то, чего Сонхва никогда не чувствовал с кем-либо.