Выживальщица

На следующий день после смены в кафе Виола идёт к бирюзовому шатру. Не потому, что ей очень нужно — просто любопытно. Этот странный клоун в маске, который угадал её диагноз, который спросил про музыку, который не кричал на неё, когда она спокойно отвечала на его вопросы. Вход с обратной стороны — неприметная дверь из грубой ткани. Виола стучит костяшками. — Входите, — голос Доктора. Внутри — не операционная. Обычная комната, даже уютная. Стол, стул, стеллажи с книгами — медицинские справочники вперемешку с ботаническими определителями. На подоконнике — горшки с кактусами, несколько штук, самых разных: колючие, пушистые, один похож на камень, другой тянется вверх тонким бледным стеблем. И Доктор — без маски. Виола впервые видит его лицо. Она ожидала чего-то страшного — шрамов, деформаций, может быть, второй пасти вместо рта. Но нет. Обычное лицо. Светлые глаза, почти бесцветные. Высокий лоб. Губы, которые сейчас сжаты в неловкую линию, красные короткие волосы. Огромный — под два метра, с широкими плечами и длинными руками. Сидит на низком табурете, поджав колени к груди — так, чтобы занимать меньше места. — Проходите, — повторяет он. Не улыбается — но и не выглядит угрожающе. — У вас руки огромные, — говорит Виола, разглядывая его ладони, лежащие на коленях. — Вам удобно будет пересаживать кактусы. Давайте помогу. Доктор замирает. Смотрит на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты не боишься меня, — говорит он. Это не вопрос. Констатация. — А надо? — Виола подходит к окну, разглядывает кактусы. — Обычно боятся. — Я не обычная. Он протягивает ей колючее растение — маленький кактус в тесном горшке, корням уже тесно, земля пересохла. — Осторожно, — говорит он. — Колется. — Я привыкла, — Виола берёт кактус, ловко перехватывая его через плотную ткань своего рукава. — У меня в лавке таких полно. Почва у вас тяжёлая, слишком много глины. И горшок маловат. Она пересаживает кактус за несколько минут — быстро, аккуратно, профессионально. Доктор наблюдает, не скрывая удивления. Никто никогда не разговаривал с ним о почве. Никто не замечал, что горшок маловат. — Как долго ты работаешь с растениями? — спрашивает он. — Почти всю жизнь в цветочной лавке у тёти, — Виола вытирает руки о штаны, оставляя тёмные разводы земли. — Днём в кафе, вечером — в лавке. Живу я там же, на втором этаже. Так что растения — это моё всё. — А медицинские справочники? — Доктор кивает на книги. — Когда вошла, ты смотрела на них. Внимательно. — Читаю иногда, — признаётся Виола. — Из любопытства. Я не врач, конечно, но… у меня много времени в больницах. Приходится разбираться. — Разбираться, — повторяет Доктор. — Ты знаешь свои диагнозы лучше врачей. — А вы угадали почти правильно. Это редкость. Они замолкают. Тишина не тяжёлая — скорее неуклюжая, как будто оба не знают, что делать дальше. — Я, наверное, пойду, — Виола делает шаг к выходу. — Спасибо, что показали кактусы. Они красивые. — Подожди, — Доктор встаёт. Он нависает над ней, но Виола не отступает. Просто смотрит снизу вверх, не мигая. — Ты… ты говорила, что тебе нравится Deep Purple. В прошлый раз. У меня есть пластинки. Хочешь послушать? — Это было бы неплохо, — кивает Виола. — Но сегодня уже поздно. У меня завтра ранняя смена. — Тогда… — Доктор мнётся. Он не привык приглашать. Не привык общаться вообще. Обычно люди приходят в его шатёр, кричат, падают в обморок и уходят. А эта — сидит, пересаживает кактусы и говорит про музыку. — Завтра? — неожиданно для себя предлагает он. — После обеда? Виола удивлена — но не неприятно. Она смотрит на его лицо, на его огромные руки, на стеллажи с книгами. Вспоминает, как он угадал её диагноз. Как спросил про рок. — Хорошо, — говорит она. — Завтра. Я принесу свои пластинки. У меня есть кое-что из старого. Black Sabbath. Вы такое слушаете? Доктор не отвечает. Только смотрит на неё — и в его глазах Виола видит что-то, похожее на детскую радость. Или на благоговение. — Да, — наконец говорит он. — Слушаю. Она улыбается и выходит. Доктор остаётся один, смотрит на пересаженный кактус, на свою перепачканную землёй ладонь. — Милая, — шепчет он. Сам не понимая, зачем. На следующий день Виола приходит с пластинками. В руках — сумка, в которой покоятся сокровища её отца, которого она никогда не знала, но чей вкус в музыке угадывала с точностью до трека. Black Sabbath, Deep Purple, Led Zeppelin, даже немного Pink Floyd — тот, кто продавал их на барахолке, не знал, что отдаёт сокровище за бесценок. Она идёт к бирюзовому шатру, обходит его с обратной стороны — и замирает. На земле, у входа, валяется разбитый горшок. Черепки разлетелись по утоптанной траве, земля рассыпалась, а растение — маленький, корявый кактус с длинной колючкой на макушке — лежит на боку, придавленный осколком. Рядом — никого. Но Виола знает, кто это. Она видела Пьеро сегодня утром — тот стоял у входа в её лавку, но не зашёл. Только смотрел. И улыбался. — Вот чёрт, — выдыхает она. Она опускается на корточки, осторожно поднимает кактус, отряхивает землю. Корни почти не повреждены — повезло. Стебель цел, только пара колючек обломана. Дверь в шатёр открывается. Доктор выглядывает наружу — без маски, в одной рубашке, засученной до локтей. Видит её, увитую землёй, с кактусом в руках. — Что случилось? — он выходит, смотрит на разбитый горшок. Не ругается. Не кричит. Только вздыхает — тяжело, устало. — Пьеро, — коротко говорит Виола. — Он приходил, да? — Наверное, — Доктор садится на корточки рядом с ней. Его огромное тело кажется неуклюжим в этой позе. — Он… не любит, когда кто-то приходит ко мне. Особенно красивые девушки. — Я не красивая, — машинально возражает Виола, осматривая корни. — Я похожа на чучело. — Ты красивая, — Доктор говорит это спокойно, без заигрывания. Как факт. Как медицинский диагноз. Виола не знает, что ответить, поэтому меняет тему. — Растение можно спасти, — говорит она. — Корни живые. Я пересажу его у себя, в лавке. Через неделю он оклемается. — Ты не обязана, — возражает Доктор. — Я сам. — У вас почва плохая, — отрезает Виола. — И горшки маленькие. Я принесу нормальный грунт и хороший горшок. Он у меня неделю постоит, я прослежу, чтобы не загнил. Доктор смотрит на неё долго — несколько секунд, которые кажутся вечностью. — Зачем? — спрашивает он. — Растение — просто растение. Я могу вырастить новое. — Это — ваше, — Виола поднимает на него глаза. Спокойные, серые, без страха. — И оно живое. Нельзя выбрасывать живое только потому, что есть запасное. Доктор молчит. Потом кивает. — Хорошо, милая. Забирай. Виола забирает кактус, но не уходит. Она заходит в шатёр, достаёт из сумки пластинки. — Я всё равно пришла, — говорит она. — Кактус подождёт до вечера. А пока — обещала музыку. Доктор смотрит на конверты пластинок, которые она выкладывает на стол, с благоговением — так смотрят на мощи святых. — Это… — он проводит пальцем по обложке Black Sabbath. — Твои? — Отцовские, — Виола садится на стул, не дожидаясь приглашения. — Он умер, когда я была маленькой. Оставил только пластинки и кактус. Кактус я убила в десять лет — не рассчитала полив. А пластинки остались. — Прости, — говорит Доктор. — Не за что извиняться, — пожимает плечами Виола. — Я его не помню. Но музыку люблю. Доктор ставит пластинку на проигрыватель — осторожно, привычно. Видно, что он делает это часто. Звук гитары наполняет шатёр — тяжёлый, низкий, рокочущий. Доктор закрывает глаза, откидывается на спинку стула. Виола наблюдает за ним. «Странный, — думает она. — Огромный клоун, который ест… что он там ест? Мясо, наверное. Но любит кактусы и рок. Спрашивает про мои лёгкие. Называет «милая». И не пытается меня напугать. Хотя должен. По роли». Пластинка заканчивается. Доктор открывает глаза, поворачивается к ней. — Ты голодна? — спрашивает он. — У меня есть чай. И печенье. Никогда не знаешь, когда пригодятся. — Чай — да, — кивает Виола. — Печенье — тоже. Он ставит чайник — электрический, походный — и достаёт жестяную банку с печеньем. Виола смотрит на его руки — огромные, с длинными пальцами, покрытые старыми шрамами и свежими царапинами от колючек. Ей становится любопытно: сколько лет этим шрамам? Кто их оставил? И почему он называет её «милая», когда она ему никто? — Почему я? — спрашивает она вслух. — Что? — Доктор не понимает. — Почему вы называете меня «милая»? Вы меня не знаете. Доктор ставит чашку перед ней, садится напротив. Смотрит в стол. — Не знаю, — говорит он. — Слово само приходит. Ты… вызываешь что-то. Спокойствие. Как… как когда пересаживаешь кактус и земля мягкая, и корни не рвутся. Не знаю, как объяснить. — Попробуйте, — просит Виола. Ей правда интересно. — Ты не боишься. Не кричишь. Не пытаешься сбежать. И пахнешь лесом, а не потом и страхом. Обычные люди… они всегда пахнут страхом, когда приходят ко мне. Даже когда улыбаются. А ты — нет. — Я в больницах выросла, — говорит Виола. — Меня трудно напугать. — Вижу, — Доктор кивает. — И поэтому ты — милая. Он произносит это с такой нежностью, что Виоле становится неловко — но не страшно. — Хорошо, — она делает глоток чая. — Тогда я приду ещё. Долечить кактус. — Приходи, — Доктор тоже пьёт чай — огромными глотками, как воду после долгой жажды. — Я буду рад. Они сидят в тишине, слушая, как где-то за стеной шатра шумят люди. Виола смотрит на разбитый горшок, который она прихватила с собой — может быть, склеит. Или посадит туда новый кактус. «Что я здесь делаю?» — думает она. «Я должна быть в лавке. Или в кафе. Или дома, спать. А я пью чай с человеком в маске чумного доктора и обсуждаю кактусы». «И мне спокойно. Впервые за долгое время — спокойно». Она не знает, что он думает то же самое. Что для него этот вечер — первый за десятилетия, когда он не чувствует себя монстром. Просто огромным, неловким, любопытным существом, с которым кто-то согласился выпить чай. — Спасибо, милая, — говорит он, когда она собирается уходить. — За пластинки. — Принести ещё? — спрашивает Виола, беря в руки спасённый кактус. — Если захочешь. — Захочу, — кивает она. — Увидимся. Она выходит в сумерки, прижимая к груди горшок. Пьеро нигде не видно — но она чувствует на себе взгляд. Красные глаза из тени. Ревность. — Не тронь его, — говорит она тихо, в пустоту. — Он мой друг. И сама удивляется своим словам. «Друг? Когда я успела назвать его другом?» Но слово уже сказано. И оно кажется правильным. Проходит две недели. Виола теперь бывает в цирке почти каждый день — после смены в кафе, перед работой в лавке, а иногда и вместо обеда, если удаётся выкроить полчаса. Доктор больше не удивляется её визитам. Он даже перестал спрашивать, зачем она пришла — просто ставит чайник, достаёт печенье и открывает дверь. Иногда они слушают музыку, иногда читают вслух — Доктор любит слушать, как Виола пересказывает медицинские статьи из его журналов. — Вот тут написано, — тычет она пальцем в очередной справочник, сидя на коленях у Доктора (потому что на стуле ей не хватает высоты, а на полу — холодно), — что новые бронходилататоры длительного действия меньше влияют на сердечный ритм. Это хорошо? Или плохо? — Хорошо, — Доктор берёт у неё журнал, пробегает глазами абзац. — Для тебя — особенно. У тебя тахикардия на фоне приступов, лишняя нагрузка на сердце ни к чему. — Откуда ты знаешь про мою тахикардию? — Виола поворачивает голову, заглядывая ему в лицо. — Я тебе не говорила. — Я измерил пульс, когда ты спала в прошлый раз. — Ты измерял мой пульс. Когда я спала. — Ты тяжело дышала во сне, — Доктор говорит это спокойно, без тени смущения. — Я испугался, что начинается приступ. Проверил пульс — всё было в норме. Потом заметил, что он учащается, когда ты… видишь сны. Я не хотел тебя будить. Виола молчит. Смотрит на его профиль — огромный, нелепый в этом маленьком шатре, но такой… надёжный. — Спасибо, — говорит она тихо. — Не надо было. — Надо было, — он переворачивает страницу. — Ты — мой пациент. — Я — не твой пациент. — А кто? Виола задумывается. Кто она ему? Не пациентка, не работница цирка, не родственница. Просто человек, который однажды пришёл посмотреть представление и зачем-то остался. — Не знаю, — признаётся она. — Друг? Доктор медлит с ответом. Слово «друг» для него — не пустой звук. Друзья в цирке — это те, с кем он живёт уже столетия, с кем делит кров и еду, кого знает лучше, чем самого себя. А эта маленькая хрупкая девушка… — Друг, — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Да. Наверное. Он не улыбается. Но Виола видит, как смягчаются его глаза. Арлекин замечает её в первый же день, когда она идёт мимо его шатра с пластинкой в руках. Зелёный клоун, кукольник, вечно недовольный и язвительный — он выходит на крыльцо своего трейлера, когда слышит знакомый запах. Человеческий запах. — Док, — окликает он, когда Виола скрывается за спиной Доктора в его шатре. — У тебя гостья. Опять. — Да, — Доктор не оборачивается, перебирая землю в очередном горшке. — Она приносит пластинки. — Пластинки, — Арлекин кривит губы. — Ты серьёзно? Ты впускаешь в свой шатёр человека. Из-за пластинок. — Она интересная, — Доктор пожимает плечами. — Не кричит. Не боится. Помогает с растениями. — Помогает с растениями, — передразнивает Арлекин. — Ты слышишь себя? Она — человек. Потенциальная еда. Что, если она увидит что-то лишнее? Или расскажет кому? — Она не расскажет. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — Доктор наконец поворачивается. — Я вижу. Она не такая. Арлекин смотрит на него долго, изучающе. Потом вздыхает, закатывает глаза — эта привычка осталась у него ещё с тех времён, когда он считался человеком. — Ладно, — говорит он. — Твоё дело. Но если она подставит цирк — я её не спасу. — Не придётся, — Доктор возвращается к кактусу. — Она никого не подставит. Арлекин уходит, но Виола запоминает их разговор. Она слышала всё из-за тонкой ткани шатра — не специально, просто стены у циркачиков условные. «Потенциальная еда, — думает она. — Красивое определение. Надо будет запомнить». Ей не страшно. Но интересно. Однажды Виола застаёт у шатра Доктора незнакомца. Высокий, в синем костюме, с идеально уложенными волосами и шляпой, которую он держит в руках, будто боится испачкать. Билетёр. — Вы, должно быть, та самая девушка, о которой все говорят, — он окидывает её взглядом с ног до головы. Оценивающе, без враждебности — скорее как бухгалтер, проверяющий накладную. — Виола, — представляется она. — А вы — Билетёр, я права? — Совершенно верно, — он слегка кланяется. — Я слышал, вы разбираетесь в документации. — Немного, — пожимает плечами Виола. — Я училась на бухгалтера, но не доучилась. Здоровье подвело. — Жаль, — Билетёр достаёт из кармана пачку бумаг. — Не поможете разобраться? Шут требует отчётность, а у меня руки не доходят. Виола берёт бумаги, пробегает глазами. Цифры, таблицы, запутанная система учёта доходов от представлений. — Здесь ошибка, — показывает она. — Вы посчитали сборы за прошлую неделю дважды. И ещё вот эта графа — «прочие доходы» — что это? Билетёр краснеет — впервые в жизни, кажется. — Это… неважно, — он забирает бумаги. — Я сам разберусь. Спасибо за помощь. — Обращайтесь, — Виола улыбается. — Я не кусаюсь. — А я — кусаюсь, — серьёзно отвечает Билетёр и уходит. Доктор, который наблюдал за этой сценой из глубины шатра, выходит и встаёт рядом. — Он тебя боится, — замечает Виола. — Нет. Он просто не доверяет людям. — А ты доверяешь? Доктор медлит. — Тебе — да, — говорит он наконец. — Остальным — нет. Виола кивает. Ей этого достаточно. Вечер. Шатёр погружён в полумрак, только настольная лампа горит у стола, освещая раскрытую книгу. Виола читает вслух — очередную статью о генной терапии, которую Доктор выписал из какого-то заграничного журнала. Она запинается на длинных терминах, но не сдаётся. — «Крисп-кас-девять», — выговаривает она по слогам. — Это какой-то белок? — Нуклеаза, — поправляет Доктор. — Она разрезает ДНК в определённом месте. Потом можно вставить нужный ген или вырезать повреждённый. — Звучит как магия, — Виола откладывает журнал, трёт глаза. — Я ничего не поняла. — Ты поняла достаточно, — Доктор смотрит на неё. — Больше, чем многие мои пациенты. — Я не твой пациент, — напоминает она. — Ты — мой друг. Это важнее. Она замолкает, откашливается. Горло першит — воздух в шатре суховат, несмотря на увлажнитель. Доктор автоматически протягивает руку и гладит её по голове — как котёнка, как маленькое беспомощное существо, которое нуждается в заботе. Виола замирает. Его ладонь — огромная, горячая, с длинными пальцами — лежит на её макушке, и это ощущение… странное. Непривычное. Но не пугающее. — Ты устала, — говорит Доктор, но руку не убирает. — Отдохни. — Я не хочу спать, — возражает Виола, но глаза уже закрываются сами. Она не замечает, как её голова опускается ему на плечо. Как он осторожно поправляет плед, накинутый на её колени. Как несколько минут сидит неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. «Милая», — думает он. — «Маленькая, хрупкая. Как тот кактус, что я чуть не потерял. Только этот кактус умеет разговаривать и спорить о генной терапии». Он не понимает, что чувствует. Ему кажется, что это просто забота. Просто дружба. Просто желание защитить слабое существо от мира, который его не понимает. Он ошибается. Через несколько дней Виола приходит уставшая — в лавке был аврал, привезли новую партию орхидей, и тётя заставила её пересаживать их до поздней ночи. Она почти падает на низкий ящик у стола, который служит Доктору сиденьем. — Не против? — спрашивает она, откидываясь ему на колени. — Очень устала. У тебя тепло. Доктор замирает на секунду. Потом осторожно кладёт руку ей на плечо. — Сиди, милая, — говорит он. — Отдыхай. Виола закрывает глаза. Она чувствует, как его пальцы гладят её по спине — неумело, но осторожно. Как будто он пытается унять боль, которой нет. — Ты пахнешь землёй, — говорит он тихо. — И пыльцой. И чем-то сладким. — Орхидеи, — бормочет Виола. — Они пахнут ванилью, когда цветут. — Красиво, — Доктор замолкает. Ему хочется сказать что-то ещё, но слова застревают в горле. Он не умеет говорить о чувствах. Он вообще не уверен, что у него есть чувства — в человеческом понимании. Но когда Виола сворачивается калачиком на его коленях и её дыхание становится ровным и спокойным, ему кажется, что он понимает, что такое счастье. Маленькое. Хрупкое. С чудовищно огромной колючкой. Через день Пьеро заходит в шатёр без стука — ему всегда разрешалось. Раньше. Он замирает на пороге. Видит Виолу — она сидит на коленях у Доктора, её голова покоится на его груди, а его огромные руки обнимают её за плечи. Они слушают пластинку — что-то тяжёлое, с гитарным соло. Виола не спит — она просто закрыла глаза и слушает музыку. Доктор не смотрит на неё — он смотрит вверх, на ткань шатра, и думает о чём-то своём. Но Пьеро видит только одно: его Виола в объятиях другого. Он не кричит — он не умеет. Рот раскрывается в беззвучном рыке, глаза наливаются красным, ногти удлиняются, становятся похожими на когти. Доктор замечает его первым. Поднимает голову, встречается взглядом с красным клоуном. — Пьеро, — говорит он спокойно. — Выйди. Пьеро не двигается. Сжимает кулаки. Смотрит на Виолу — та открыла глаза, смотрит на него с недоумением. — Что случилось? — спрашивает она. — Пьеро, ты чего? Он резко разворачивается и выбегает вон, хлопнув пологом. Через минуту снаружи раздаётся звон разбитой кружки — той, из которой Доктор поил Виолу чаем. — Он… ревнует? — догадывается Виола. — Но мы же просто друзья. — Я ему говорил, — вздыхает Доктор. — Он не слышит. — Он думает, что нас что-то связывает? — Он думает, что ты должна принадлежать ему. Потому что он первый тебя увидел. Виола молчит. Потом медленно встаёт, поправляет свитер. — Мне, наверное, стоит поговорить с ним. — Не стоит, — Доктор хватает её за руку. — Он опасен, когда злится. — А ты? — Виола смотрит на него. — Ты опасен? Доктор молчит долго. Потом отпускает её руку. — Я могу быть опасным, — говорит он. — Но не для тебя, милая. Виола кивает и выходит из шатра. Пьеро нигде не видно — только осколки кружки на земле. Она собирает их, заворачивает в платок и уходит домой. Доктор смотрит ей вслед. «Она не боится, — думает он. — Она вообще ничего не боится. Странная. Прекрасная». Он не знает, что Виола боится. Просто не того, чего боятся обычные люди. Так проходят дни. Виола приходит, читает вслух, слушает пластинки, пересаживает кактусы. Доктор слушает, поправляет её, когда она ошибается, и гладит по голове — это стало их маленьким ритуалом. Она садится на его колени, потому что так удобнее читать — он держит книгу, она водит пальцем по строчкам. Иногда их руки соприкасаются, и тогда оба замирают на долю секунды, но никто не отводит взгляд. — Ты знаешь, — говорит однажды Виола, — я никогда не думала, что буду сидеть на коленях у клоуна и обсуждать бронходилататоры. — А я никогда не думал, что буду слушать, как человек читает мне вслух, — отвечает Доктор. — И что мне это понравится. — Тебе нравится? — Да, милая. Очень. Она краснеет — впервые за долгое время. Доктор этого не замечает, потому что смотрит в книгу. А может, замечает. Просто молчит. — Чего ты боишься? — спрашивает Виола однажды вечером. Они сидят на полу шатра, прислонившись спинами к стеллажу с книгами. Пластинка закончилась, и игла проигрывателя тихо шуршит в конце диска, но никто не идёт её переворачивать. — Я? — Доктор задумывается. — Я не знаю. — Не может быть. Все чего-то боятся. — Я боялся, что меня не примут, — говорит он медленно. — В цирке. Я был… другим. Слишком большим. Слишком тихим. Шут хотел меня выгнать, но Арлекин заступился. Сказал, что я пригожусь. — И пригодился? — Да. Я стал Доктором. Люди боятся меня, думают, что я их убью. Но я никого не убиваю просто так. Только тех, кто заслужил. Виола молчит. Надеется, что это метафора. Потом спрашивает: — А я заслужила? Доктор поворачивается к ней. В полумраке его глаза кажутся тёмными, почти чёрными. — Ты — нет, — говорит он. — Ты — милая. Ты не заслуживаешь смерти. — А чего я заслуживаю? — Жизни, — он проводит рукой по её волосам. — Долгой. Счастливой. С цветами и музыкой. И чтобы кто-то был рядом. — Кто-то? — Я, — Доктор произносит это так спокойно, будто речь идёт о погоде. — Если ты позволишь. Виола не отвечает. Она просто берёт его за руку и сжимает. Он сжимает в ответ — осторожно, чтобы не сломать. И так они сидят долго — до тех пор, пока за окном шатра не начинает светать. Пьеро не появлялся несколько дней. Виола думала, что он успокоился — ошиблась. Она идёт по территории цирка, возвращаясь от Доктора после очередного музыкального вечера. В руках — пустая кружка, свою разбитую она склеила и принесла как новый повод зайти. Из тени выходит Пьеро. Весь красный — красный грим, красный костюм, красные глаза. Он загораживает ей дорогу. — Пьеро, — Виола останавливается. — Дай пройти. Он не двигается. Только смотрит — так, что мурашки бегут по коже. — Что случилось? — она пытается говорить спокойно, хотя внутри всё сжимается. — Ты сидишь у него на коленях. Я видел. — Он смотрит пронзительно, в самую душу. — И что? — Виола пожимает плечами. — Мы просто друзья. — Он дотрагивается до тебя. Гладит по голове. Я видел. — Пьеро, это ничего не значит. — А я? Я для тебя кто? — Он приближается слишком близко, заслоняя собой небо. — Ты — мой друг, — говорит Виола. — Как и он. Пьеро сжимает кулаки. Ногти удлиняются, становятся похожими на кинжалы. Виола делает шаг назад — спиной упирается в столб. — Пьеро, не надо. Он делает шаг вперёд. Ещё один. Его лицо искажено — гнев, ревность, боль смешались в одну страшную маску. В этот момент из шатра выходит Доктор. Он, видимо, услышал голоса. — Пьеро, — голос Доктора низкий, спокойный, но в нём чувствуется металл. — Отойди от неё. Пьеро оборачивается. Кривит губы. — Она моя. — Она ничья, — Доктор подходит ближе. — Она — человек. Имеет право выбирать. Сейчас она выбирает дружить со мной. С тобой — тоже, если ты перестанешь вести себя как идиот. Пьеро смотрит на него, потом на Виолу. В его глазах — отчаяние. — Я люблю тебя, — тихо произносит он, смотря ей в глаза. — Я знаю, — тихо говорит Виола. — И мне жаль, Пьеро. Правда жаль. Но я не могу ответить тебе тем же. И я не хочу, чтобы ты страдал. Он смотрит на неё долго, невыносимо долго. Потом резко разворачивается и уходит в темноту. Доктор подходит к Виоле, берёт за руку. — Ты в порядке? — В порядке, — она выдыхает. — Просто… страшно было. Секунду. — Он не тронет тебя, — Доктор сжимает её ладонь. — Я не позволю. Виола смотрит на него снизу вверх — на этого огромного, неуклюжего человека, который только что защитил её. — Спасибо, — говорит она. — Не за что, милая. Они стоят так несколько секунд. Потом Доктор провожает её до выхода из цирка, и Виола идёт домой — одна, но с чувством, что за её спиной есть кто-то, кто её прикроет. И на следующее утро она встречается с подругой. Обсуждают её походы в цирк и лучше бы этого разговора не было. — Ты влюбилась, — Кэрол произносит это как приговор. Они сидят в подсобке цветочной лавки — Виола пьёт чай, Кэрол жуёт печенье и смотрит на подругу с подозрением. — Нет, — возражает Виола. — Просто мне нравится с ним общаться. — Ты ходишь к нему каждый день. — Он интересный собеседник. — Ты сидишь у него на коленях. — Там больше негде сидеть, — Виола краснеет, но не сдаётся. — Шатёр маленький. — Виола, — Кэрол откладывает печенье, смотрит серьёзно. — Я знаю тебя сто лет. Ты не ходишь к людям «просто пообщаться». Ты вообще никуда не ходишь. Ты работаешь, спишь, поливаешь цветы — и всё. А тут — каждый день. Ты сама не замечаешь, как улыбаешься, когда говоришь о нём. — Я улыбаюсь? — Как дура, — подтверждает Кэрол. — Абсолютно влюблённая дура. Виола молчит. Перебирает в голове последние недели. Как он гладит её по голове. Как называет «милая». Как смотрит, когда она читает вслух. Как защитил от Пьеро. «Чёрт», — думает она. — «Кажется, она права». — И что мне делать? — спрашивает она вслух. — А что ты хочешь делать? — Кэрол пожимает плечами. — Он тебе нравится? Виола молчит долго. Потом кивает. — Да. Нравится. — Тогда скажи ему, — Кэрол берёт её за руку. — Или не говори. Но хотя бы признайся себе. А дальше — как пойдёт. Виола вздыхает. Ей страшно. От того, что он не ответит. Или ответит, но неправильно. Или правильность окажется такой хрупкой, что она разобьётся, как тот горшок с кактусом. «Терпи, Виола», — говорит она себе. — «Ты умеешь терпеть. Подожди. Посмотри. Убедись». Она решает молчать. Наблюдать. Ждать. На следующий день Виола приходит в шатёр и замечает, что исчезли хризантемы — те самые, которые стояли у входа и от которых у неё чесались глаза. — Ты убрал цветы? — спрашивает она. — Да, — Доктор не поднимает головы, перебирая землю. — У тебя аллергия на них. Я заметил — ты чихаешь каждый раз, когда проходишь мимо. — Ты заметил? — Я врач, — он пожимает плечами. — Я замечаю такие вещи. Потом она находит новый ингалятор — не тот, дешёвый, который она покупала в аптеке, а дорогой, импортный, с дозирующим клапаном и счётчиком доз. — Это ты купил? — она вертит его в руках. — Билетёр заказал, — Доктор мнётся. — Док, ты не умеешь врать, — Виола смотрит на него. — Твои уши краснеют. — У меня не краснеют уши, — он отворачивается. — Краснеют, — она кладёт ингалятор в карман. — Спасибо. — Не за что. А вечером, когда она засыпает у него на коленях под звуки Deep Purple, он накрывает её пледом — новым, мягким, тёплым — и сидит неподвижно до тех пор, пока она не просыпается. — Ты так и не спал? — спрашивает она сонно. — Я не сплю по ночам, — говорит он. — Почему? — Боюсь, что ты перестанешь дышать, — Доктор произносит это так просто, будто речь идёт о погоде. — У тебя иногда бывают хрипы во сне. Я слушаю. Если начинаются — бужу. Виола садится, смотрит на него. В полумраке его лицо кажется ей самым красивым, что она видела в своей жизни. — Ты ненормальный, — говорит она. — Наверное, — соглашается Доктор. Она тянется к нему и целует в щёку — быстро, легко, касанием губ. Доктор замирает. Тает. Ничего не говорит. Но Виола видит, как его глаза становятся мягче. И этого достаточно.