Wellcum

Сумерки опустились на город быстро, словно кто-то разом задёрнул плотные шторы на всех окнах небосвода. Для клуба это было сигналом к пробуждению: бармен зажигал янтарные лампы над стойкой, Ева проверяла свежесть кружевных комплектов, Мартин поправлял воротник шелковой рубашки. Вечерняя смена готовилась принимать гостей. Хван Хёнджин стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и курил. Это было нарушением протокола, управляющему не полагалось встречать посетителей с сигаретой в зубах, но после визита Банчана ему было на протоколы плевать. Внутри всё ещё саднило, словно кто-то разворошил старую рану и насыпал туда соли. Слова владельца о том, что они с Минхо могли бы быть свободны уже год как, крутились в голове заезженной пластинкой-иглой, царапающей одни и те же бороздки: «Я виноват. Я всё испортил. Я держу его здесь». Он глубоко затянулся, выпустил дым в прохладный вечерний воздух и посмотрел на часы. Полночь приближалась, а значит, с минуты на минуту должен был появиться тот самый гость. Хан Джисон. Мужчина, с которым парень уснул — впервые за три года. От одной мысли об этом в груди Хёнджина поднималась тёмная, удушливая волна ревности, смешанной с ненавистью к самому себе. Он знал, что не имеет права ревновать. Знал, что сам разрушил всё, что было между ним и Минхо. Знал, что его место не в постели парня, а за монитором, где он может лишь наблюдать, как другой мужчина дарит тепло, которое Хёнджин когда-то утратил. Но знание не облегчало боль. Оно делало её острее. Фары дорогого автомобиля разрезали темноту, и Хёнджин отлепился от косяка, затушив сигарету о подошву туфли. Машина остановилась у парадного входа, и из неё вышел Джисон. Сегодня гость был одет не в деловой костюм, а в более расслабленном, но не менее дорогом стиле: тёмные брюки, светлая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, лёгкий кашемировый пуловер, наброшенный на плечи. Влажные после душа волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Выглядел он посвежевшим, отдохнувшим и, что больше всего раздражало Хёнджина, счастливым. — Добрый вечер, мистер Хван, — произнёс Джисон, приближаясь ко входу. Голос звучал ровно, с той самой лёгкой хрипотцой, которая так понравилась Минхо. — Добрый, — сухо ответил управляющий, не двигаясь с места. — Мистер Хан. Вы снова к нам. Постоянство — редкая черта среди наших гостей. — Я предпочитаю качество количеству, — Джисон слегка улыбнулся, и в этой улыбке не было ни вызова, ни насмешки, только спокойная уверенность человека, который знает, чего хочет. — Лино сегодня свободен? Хёнджин сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Ему хотелось ответить грубостью, сказать, что парень занят, что его график расписан на недели вперёд, что этому конкретному гостю здесь не рады. Но профессиональная выучка и страх перед Банчаном взяли верх. — Свободен, — произнёс он, отводя взгляд. — Он где-то в главном холле. Найдёте сами, я полагаю. — Благодарю. Джисон прошёл мимо, даже не взглянув на напрягшееся лицо управляющего. Его шаги затихли в коридоре, а Хёнджин остался стоять у двери, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Он снова закурил, хотя предыдущая сигарета ещё даже не остыла на асфальте. Главный холл клуба жил своей обычной вечерней жизнью. Где-то на заднем плане играла музыка, не та ритмичная, басовая, что грохотала во время активных часов, а спокойная, обволакивающая, с негромким фортепиано и тягучими скрипичными пассажами. Свет был приглушён до янтарного полумрака, в котором лица гостей казались мягче, а движения плавнее. Несколько посетителей уже расположились на диванах, беседуя с сотрудниками. Бармен смешивал коктейли, звяканье льда о стекло вплеталось в мелодию, как ещё один инструмент. Минхо стоял у барной стойки, облокотившись на неё локтем, и разговаривал с Евой. Девушка, как всегда, сияла: её огненно-рыжие волосы были уложены в мягкие волны, а кружевной комплект цвета слоновой кости выгодно подчёркивал фарфоровую бледность кожи. Она что-то увлечённо рассказывала, активно жестикулируя, а парень слушал, изредка кивая. На губах Минхо играла лёгкая полуулыбка, та, которую он редко показывал гостям, но часто приберегал для коллег в минуты затишья. — ...и ты представляешь, этот тип заказал бутылку шампанского за три тысячи, а потом попытался расплатиться картой, которая оказалась заблокирована! — Ева закатила глаза, драматично всплеснув руками. — Охрана его вывела, конечно, но осадок остался. Я потратила на него час, а он даже чаевых не оставил! — В следующий раз проверяй платёжеспособность до того, как открывать шампанское, — лениво отозвался Минхо, делая глоток из своего стакана. — У нас не благотворительный фонд. — Знаю, но он так хорошо говорил... — девушка вздохнула и вдруг замерла, уставившись куда-то за плечо собеседника. — О, Лино. Кажется, к тебе пришли. Минхо обернулся, и мир на мгновение замер. Хан стоял в нескольких шагах от них, небрежно засунув руки в карманы брюк, и смотрел прямо на него. В тёплом янтарном свете глаза гостя казались почти чёрными. Лёгкая улыбка тронула губы мужчины, когда он шагнул ближе. А затем ладонь легла на талию парня. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Минхо почувствовал, как по телу разливается тепло. Не то, профессиональное, которое он научился симулировать за годы работы, а настоящее, глубокое, заставляющее сердце биться чуть быстрее. — Добрый вечер, — произнёс Джисон, голос прозвучал мягко, интимно. — Я не помешал? — О, нисколько, — Ева расплылась в профессиональной улыбке, переводя взгляд с гостя на коллегу. — Мы тут просто сплетничали. Лино, я, пожалуй, пойду. Увидимся позже. Она скользнула прочь, оставляя их вдвоём, и Минхо наконец позволил себе выдохнуть. Плечи, которые он даже не замечал напряжёнными, опустились. Маска «дежурной улыбки» сползла с лица, уступая место чему-то более искреннему, мягкой, чуть смущённой полуулыбке, которую Джисон не видел ни у кого другого в этом клубе. — Ты пришёл, — произнёс парень, и в голосе прозвучало неподдельное, почти детское удивление, смешанное с тихой радостью. — Я думал... ну, знаешь, многие обещают вернуться, но мало кто действительно приходит. — Я не «многие», — ответил Джисон, не убирая руки с его талии. — Я говорил тебе в прошлый раз: я держу слово. Минхо посмотрел на него снизу вверх, и в тёмных, неприкрытых линзами глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Он потянулся к руке гостя, переплёл их пальцы и сделал шаг в сторону коридора, ведущего к приватным комнатам. — Тогда пойдём. У меня как раз освободился... — Нет, — мягко, но уверенно перебил Джисон, не двигаясь с места. Минхо замер. Бровь взлетела вверх, рисуя на лице выражение искреннего, незамутнённого недоумения. За три года работы он привык, что гости спешат утянуть его в приват, едва переступив порог. Никто не задерживался в холле. Никто не предлагал ничего, кроме немедленного секса. А этот мужчина стоял перед ним, всё ещё держа ладонь на его талии, и улыбался так, словно знал какой-то секрет. — Что-то не так? — спросил Минхо, и в голосе прозвучала нотка растерянности. — Всё так, — ответил Джисон. — Просто я хочу сначала кое-что сделать. Послушай. Он притянул парня ближе. Одна рука легла на поясницу, вторая взяла ладонь Минхо в свою. Со стороны этот жест выглядел так естественно, словно они танцевали сотни раз до этого, двое мужчин, замерших в центре полупустого зала под мягким янтарным светом. Минхо на мгновение замер, пытаясь понять, что происходит. Профессиональный мозг лихорадочно перебирал сценарии: это какой-то фетиш? Новая игра? Но музыка, что лилась из скрытых динамиков, медленная, тягучая, похожая на вальс, замедленный до темпа сердцебиения, подсказывала ответ. Танец. Он хочет танцевать. — Ты серьёзно? — прошептал Минхо, и в голосе прозвучало столько изумления, что Джисон тихо рассмеялся. — Абсолютно. Это так странно — танцевать в клубе? — В этом клубе — да. Обычно гости хотят другого. — Я не обычный гость, — повторил мужчина фразу, которую произносил при их первой встрече. — Ты тоже не обычный работник. Так что давай просто... покружимся. И они закружились, медленно, неуклюже, без заученных па, без хореографии. Джисон вёл осторожно, но уверенно, а Минхо, который когда-то был профессиональным танцором, вдруг почувствовал себя так, словно разучился двигаться. Тело, привыкшее к отточенным сексуальным движениям, к стриптизу, к позам, рассчитанным на возбуждение, сейчас просто... следовало. Без цели. Без задачи. Только музыка, только тёплая ладонь на пояснице и чужие пальцы, переплетённые с его собственными. Они сделали несколько поворотов, и Минхо, не удержавшись, фыркнул. Звук вышел таким неожиданно искренним, что Джисон остановился, глядя на него с весёлым любопытством. — Что? — Ты танцуешь как... как человек, который привык вести, но не привык, чтобы его вели. Твоя спина слишком напряжена. — Я привык контролировать всё, — признался Джисон, чуть ослабляя хватку. — Но ты прав, в танцах я не силён. Может, покажешь, как правильно? Минхо усмехнулся и взял инициативу в свои руки. Теперь он вёл, и его тело, наконец, вспомнило, что значит двигаться не для того, чтобы соблазнить, а для того, чтобы выразить. Несколько плавных шагов, лёгкий поворот, и вот уже Джисон, сам того не ожидая, следует за ним, как за опытным партнёром. Музыка обвивала их, словно шёлковая лента, а мягкий свет делал каждое движение частью какого-то странного, сюрреалистичного спектакля. Через пару минут Джисон снова засмеялся. Его смех был низким, грудным, и Минхо почувствовал, как от этого звука по телу разбегаются мурашки. — Ты потрясающий, — произнёс гость, и губы оказались совсем близко к уху парня. — Знаешь об этом? — Мне говорили, — улыбнулся Минхо. — Но редко подтверждали танцем. Они остановились, всё ещё стоя в объятиях друг друга. Музыка сменилась на следующую композицию, но никто не спешил разрывать контакт. Джисон опустил взгляд на лицо Минхо и замер, рассматривая его с тем вниманием, которое всегда заставляло парня чувствовать себя не товаром, а... человеком. — Ты без линз, — произнёс мужчина, и большой палец скользнул по скуле Минхо, обводя нежную кожу под глазом. — Я заметил это, как только вошёл. Настоящий цвет тебе идёт намного больше. Ты выглядишь... живым. Настоящим. — Я решил больше их не носить, — признался Минхо, чуть наклоняя голову и прижимаясь щекой к тёплой ладони. Жест вышел совершенно непроизвольным, кошачьим, и Джисон почувствовал, как сердце пропустило удар. — Правильное решение, — прошептал он, целуя парня в висок. — А теперь... я хочу тебя кое-куда пригласить. Минхо открыл глаза и взглянул на него с любопытством. — Куда же? — Здесь есть кафе, верно? Я заметил в прошлый раз, небольшое, в дальнем конце холла. Я хочу поужинать с тобой. Второй раз за этот вечер Минхо замер в полной растерянности. Ужин? С гостем? Это было... неслыханно. Клиенты не приглашали его на ужин. Они хотели секса, иногда разговоров после, но никогда совместного приёма пищи в общественном пространстве клуба. — Ты... — начал он, но осёкся, не зная, как сформулировать вопрос. — Я хочу просто посидеть с тобой, поесть, поговорить, — пояснил Джисон, словно читая его мысли. — Узнать тебя получше. Это не входит в протокол? — Не то чтобы... — Минхо замялся, чувствуя, как внутри борются профессиональная осторожность и что-то другое, тёплое, отчаянно желающее согласиться. — Просто никто никогда не предлагал. — Тогда я буду первым, — просто сказал мужчина и, не дожидаясь ответа, повёл парня в сторону кафе. Кафе в клубе «Wellcum» было местом, которым редко пользовались по прямому назначению. Днём здесь обедал персонал, а вечером оно пустовало, гости предпочитали приватные комнаты или барную стойку. Несколько столиков, покрытых тёмными скатертями, уютные кресла с высокими спинками, приглушённый свет и меню, которое включало лёгкие салаты, закуски и десерты. Джисон выбрал самый дальний столик, у окна, выходящего во внутренний сад. Ночью сад был подсвечен фонарями, и их холодный свет смешивался с янтарным теплом кафе, создавая странное, почти магическое освещение. Они заказали по лёгкому салату, Минхо выбрал с рукколой и креветками, Джисон с киноа и авокадо, и по бокалу игристого вина, которое бармен налил с почтительной осторожностью. Когда официант отошёл, Джисон откинулся на спинку кресла и посмотрел на парня долгим, изучающим взглядом. — Ты похудел с нашей прошлой встречи, — заметил он, и в голосе прозвучала не критика, а искренняя, чуть тревожная забота. — Ты вообще достаточно ешь? Минхо моргнул. Этот вопрос простой, бытовой, человеческий, ударил его сильнее, чем любые грязные слова, которые ему приходилось слышать в приватных комнатах. Забота. Настоящая забота. Та, которую он не чувствовал с тех пор, как покинул Сеул. — Я... — он запнулся, подбирая слова. Пальцы сжали ножку бокала чуть крепче, чем требовалось. — Это рабочая версия меня. Я не голодаю, если ты об этом. Просто поддерживаю форму. — Форма у тебя отличная, — согласился Джисон, — но мне бы хотелось, чтобы ты не просто «не голодал», а нормально питался. Ты выглядишь уставшим. — Работа такая, — пожал плечами Минхо, отводя взгляд. Ему было неловко говорить о себе в таком ключе. — Но давай не будем обо мне. Ты так и не рассказал, сколько тебе лет. В прошлый раз я как-то упустил этот момент. — Тридцать четыре, — ответил гость, делая глоток вина. — А тебе? — Двадцать шесть. Почти двадцать семь. — Совсем молодой, — Джисон покачал головой. — В двадцать шесть я только начинал строить карьеру. А ты уже... здесь. Минхо усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Здесь — это громко сказано. Я просто делаю свою работу. — А чем ты занимался до этого? До того, как пришёл сюда? Вопрос прозвучал неожиданно, и Минхо на мгновение замер. Никто из гостей никогда не спрашивал его о прошлом. Им было всё равно, кем он был до того, как стал «Лино». Но Джисон, похоже, действительно хотел узнать. — Я был танцором, — произнёс парень, и голос прозвучал тихо, словно он признавался в чём-то постыдном. — В Сеуле. Мы с Хёнджином... с управляющим... мы были командой. Выступали, мечтали о мировой сцене. А потом один скаут предложил нам контракт в Америке, и мы согласились. Он замолчал, не желая углубляться в детали. Джисон не настаивал, только кивнул, давая понять, что слушает. — А теперь ты здесь, — мягко подытожил мужчина. — А Хёнджин — управляющий. — Ирония судьбы, — Минхо пожал плечами, пытаясь скрыть горечь за кривой усмешкой. — Ладно, теперь моя очередь. Кем ты работаешь? Ты обещал рассказать в прошлый раз. Джисон на мгновение замялся, подбирая слова. Он помнил, что при регистрации соврал Хёнджину о своей профессии, и теперь эта ложь встала перед ним, как стена. Но отступать было некуда. — Я дизайнер, — произнёс он, надеясь, что голос прозвучит достаточно уверенно. — Работаю на крупную компанию. Занимаюсь интерьерами, иногда мебелью. Заказы в основном корпоративные, поэтому оплата... достойная. Минхо поднял бровь, в тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на скептицизм. — Дизайнер? — переспросил он, и уголки губ дрогнули в подобии усмешки. — Знаешь, у нас тут не так много молодых посетителей, которые могут позволить себе ночь в этом заведении. В основном — дяди старшего возраста, важные шишки, которые заработали свои миллиарды и теперь весело проводят пенсию. Ну, или молодые папенькины сынки, взявшие денег на развлечение. Такие бывают, но они, как правило, очень проблематичны. Джисон внутренне напрягся. Его явно подлавливали, но он умел выкручиваться. — Дизайнеры, работающие на большие корпорации, могут позволить себе отдых в таком месте, — спокойно ответил он, делая глоток вина. — Особенно если они специализируются на эксклюзивных проектах. — Понимаю, — кивнул Минхо, но в голосе всё ещё слышалось лёгкое недоверие. — Просто залог за ночь здесь — пять тысяч долларов. Плюс оплата услуг. Не каждый дизайнер может выложить такую сумму за вечер. — Значит, я очень хороший дизайнер, — Джисон улыбнулся, и улыбка вышла обезоруживающей, почти мальчишеской. — Или очень плохой, который тратит все сбережения на красивого парня. Минхо не выдержал и рассмеялся. Смех вышел лёгким, почти счастливым — таким, какого он не позволял себе уже много месяцев. — Ладно, дизайнер. Пусть будет дизайнер. Я не настаиваю. Просто будь осторожен — такие траты могут разорить даже самую крупную компанию. — Я учту. Разговор потёк дальше, лёгкий и непринуждённый. Они говорили о пустяках: о музыке, которая играла в клубе, о еде, о погоде за окном. Джисон рассказал, что когда-то жил в Нью-Йорке, но переехал в Калифорнию ради работы. Минхо поделился, что скучает по корейской кухне — настоящей, домашней, не той, что подают в ресторанах Лос-Анджелеса. — Я знаю одно место в Корейском квартале, — заметил Джисон, отодвигая пустую тарелку. — Там готовят отличный кимчи-ччиге. Если хочешь, можем как-нибудь сходить. — Ты приглашаешь меня на свидание? — уточнил Минхо, и в голосе прозвучала смесь удивления и веселья. — А если и так? — Тогда я, наверное, должен согласиться, — парень чуть наклонил голову. — Но сначала нужно решить вопрос с сегодняшней ночью. Ты всё ещё хочешь... — Хочу, — перебил Джисон, голос опустился на октаву ниже, становясь тем самым — глубоким, вибрирующим, от которого у Минхо всегда подгибались колени. — Но ужин был важен. Спасибо, что согласился. — Спасибо, что предложил. Они поднялись из-за стола, и на этот раз Минхо сам потянул гостя за руку в сторону приватных комнат. Едва дверь «Лаунжа №5» закрылась за ними, Минхо прыгнул. Буквально. Он обхватил Джисона ногами за талию, руками за шею, и впился в его губы с такой жадностью, словно они были любовниками, которых разлучили на годы, а не на неделю. Поцелуй был глубоким, мокрым, полным той голодной страсти, которую невозможно симулировать. Пальцы парня зарывались в тёмные волосы гостя, сжимали плечи, царапали затылок, а тело прижималось так плотно, что между ними не оставалось воздуха. Джисон ответил со всей отдачей. Прижал Минхо к стене, удерживая за ягодицы, и позволил этому вихрю страсти захлестнуть их обоих. Поцелуй сменялся поцелуем, дыхание смешивалось, и комната наполнилась звуками — влажными, жаркими, прерывистыми. — Ты всегда так рад клиентам? — прошептал Джисон в перерыве между поцелуями, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо парня. Минхо, тяжело дыша, посмотрел на него сверху вниз. Тёмные глаза горели, губы припухли, на щеках выступил румянец. Он был прекрасен в этот момент — не профессиональной, отработанной красотой, а той настоящей, живой, которая пробивается сквозь маски только в моменты полной искренности. — Нет, — ответил он, и голос прозвучал хрипло, словно каждое слово стоило ему усилий. — Я рад только тебе. Джисон замер. Эти слова ударили сильнее, чем что-либо в этом клубе. Он почувствовал, как внутри разливается тёплая, почти болезненная волна чего-то, что он давно запретил себе чувствовать. — Тогда я счастливчик, — прошептал он, целуя парня в лоб, в веки, в кончик носа. Секс, который последовал за этим, был не похож на их первую ночь. Тогда была страсть, замешанная на новизне и любопытстве, грубая, жаркая, сметающая всё на своём пути. Сейчас же движения стали мягче, интимнее, словно они знали тела друг друга гораздо дольше, чем одну неделю. Минхо уже не играл роль соблазнителя, а просто отдавался ощущениям тем, которые дарил ему этот конкретный мужчина с тёплыми руками и внимательными глазами. Джисон не спешил, исследуя каждый сантиметр партнёра, запоминая, где тот вздрагивает, где выгибается, где из груди вырывается тот самый глубокий, искренний стон, который невозможно подделать. После, когда оба лежали на смятых простынях, Джисон устроился на боку, облокотившись на локоть, и мягко гладил поясницу Минхо. Пальцы вычерчивали ленивые узоры на влажной коже, спускаясь от лопаток к ягодицам и снова поднимаясь вверх. Время от времени он наклонялся и оставлял невесомые поцелуи на плече парня, без страсти, без требований, просто потому что хотелось. Минхо лежал, уткнувшись лицом в подушку, и лишь иногда приоткрывал глаза. В теле разливалась приятная, тягучая истома, какая бывает только после очень хорошего секса. Мысли текли медленно, лениво, и он не хотел их останавливать. — Мы пропустили душ, — пробормотал он в подушку, и голос прозвучал глухо. — Душ подождёт, — отозвался Джисон, целуя в загривок. — Полежим ещё. Они полежали ещё немного, а потом всё-таки поднялись и вместе пошли в ванную. Горячая вода смывала пот и смазку, пар окутывал их белым облаком, а ладони скользили по мокрой коже, намыливая и гладя без какой-либо цели, кроме удовольствия от прикосновения. Джисон помыл Минхо голову, осторожно массируя кожу кончиками пальцев, и парень, сам не ожидая от себя, издал тихий, довольный стон. — Ты любишь, когда моют голову? — улыбнулся Джисон. — Мне нравится, когда это делаешь ты, — честно ответил Минхо, подставляя лицо под струи воды. Вернувшись в комнату, они снова легли, но теперь Минхо устроился сверху, как большой ленивый кот. Он лёг грудью на грудь Джисона, поджав колени по бокам от его бёдер, и уткнулся носом в изгиб мужской шеи. Пальцы гостя тут же зарылись в его всё ещё влажные волосы и начали медленно, размеренно поглаживать голову. — У тебя мягкие волосы, — заметил Джисон. — Я помню это с прошлого раза. — А у тебя тёплые руки, — отозвался Минхо, не открывая глаз. — Я помню это тоже. Несколько минут они лежали в полной тишине, нарушаемой только дыханием и тихим шорохом простыней. А потом Джисон спросил то, что вертелось у него в голове с момента их ужина. — Когда у тебя выходные? Минхо поднял голову, глядя на мужчину снизу вверх. В глазах читалось неприкрытое удивление. — Выходные? У меня... вообще-то есть выходные по понедельникам и вторникам. Клуб закрыт для гостей, только персонал и уборка. А зачем ты спрашиваешь? — Потому что через две недели на побережье будет фестиваль, — ответил Джисон, продолжая гладить его волосы. — Еда, музыка, аттракционы. Ничего грандиозного, но довольно мило. Я хотел бы пригласить тебя. Минхо сел. Прямо на Джисоне, не слезая с его бёдер, выпрямился и посмотрел на мужчину долгим, неоднозначным взглядом. В тёмных глазах читалась целая гамма эмоций: изумление, недоверие, надежда, страх. — Ты хочешь... вывести меня в свет? — спросил он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — За пределы клуба? На люди? — А что в этом такого? — Джисон пожал плечами, стараясь сохранять лёгкий тон. — Ты же не раб. У тебя есть выходные. Ты можешь распоряжаться ими, как хочешь. Фраза «ты же не раб» повисла в воздухе, и Минхо почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он не раб. Формально, но по факту... Он отвёл взгляд, уставившись на свои руки, лежащие на груди Джисона. — За три года, — произнёс он тихо, — никто никогда не приглашал меня никуда. Никто не водил меня на фестивали, в кино, в рестораны. Я даже не уверен, что это вообще возможно. У меня есть... обязательства. — Обязательства перед кем? Перед Хёнджином? Перед владельцем? — Перед всеми, — Минхо вздохнул. — Я должен спросить. Если я уйду куда-то в свой выходной, это должно быть согласовано. — Тогда спроси. — Что, прямо сейчас? — Да. Вон телефон, — Джисон кивнул на аппарат на прикроватной тумбочке. — Позвони управляющему. Скажи, что гость остаётся на всю ночь, а по поводу выходных... спроси. Минхо колебался. Он смотрел на телефон, потом на Джисона, потом снова на телефон. Наконец, решившись, потянулся к трубке и набрал внутренний номер кабинета. Гудок. Второй. Третий. — Хван слушает, — раздался в трубке сухой, напряжённый голос. — Это Лино, — произнёс Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. — Гость остаётся на всю ночь. Оплату внесёт утром. И ещё... Хёнджин, у меня вопрос. — Какой? — в голосе управляющего мелькнула едва заметная тревога. — Через две недели, в понедельник у меня выходной. Я хотел бы... выйти за пределы клуба по личным делам. Пауза. Долгая, напряжённая. Минхо слышал, как на том конце провода Хёнджин сглотнул. — Это он тебя пригласил? — спросил управляющий, и в голосе прозвучала такая горечь, что у парня защемило сердце. — Да, — честно ответил Минхо. — Но это не должно быть проблемой. Я вернусь к вечеру. — Я должен согласовать с Банчаном, — произнёс Хёнджин, и Минхо понял, что это отказ, замаскированный под бюрократию. — Согласуй, — спокойно ответил он. — Я зайду завтра. Спокойной ночи. — Спокойной... — начал было управляющий, но парень уже положил трубку. Он повернулся к Джисону, который всё это время лежал, подложив руки под голову, и смотрел на него с лёгкой улыбкой. — Ну вот, — произнёс Минхо, возвращаясь в объятия гостя. — Первый шаг сделан. — Значит, фестиваль в силе? — уточнил Джисон, обнимая его за талию. — Значит, я попытаюсь. Джисон, не говоря больше ни слова, одним плавным движением опрокинул парня на спину и навис сверху. Губы скользнули по лицу Минхо, лоб, веки, кончик носа, щёки, уголки губ, покрывая его сетью лёгких, невесомых поцелуев. — Значит, ночь продолжается, — прошептал он между поцелуями, и Минхо, закрыв глаза, отдался этому теплу полностью, без остатка.

***

В кабинете Хёнджин сидел, уронив голову на сложенные руки, и слушал короткие гудки в телефонной трубке. Внутри него кипел ад. «Он остаётся на всю ночь. Оплату внесёт утром». Снова. Опять. Этот мужчина снова будет спать в объятиях Минхо, гладить его волосы, целовать утром, заказывать завтрак. А сам Хёнджин будет сидеть здесь, перед мониторами, и смотреть на закрытую дверь пятой комнаты, сгорая от ревности и бессилия. Он вскочил, опрокинув кресло, и с размаху ударил кулаком в стену. Боль пронзила костяшки, и это было даже хорошо, физическая боль на мгновение перекрыла душевную, но только на мгновение. «Он же не раб», — сказал внутренний голос. Не раб. Конечно, не раб. Всего лишь человек, который не может покинуть клетку, потому что держит в ней не только себя, но и другого. Человек, который изо дня в день отдаляет их свободу своими срывами. Человек, который любит так сильно, что разрушает объект своей любви. Хёнджин подошёл к столу, открыл нижний ящик и достал бутылку виски. Плеснул в стакан, выпил залпом. Потом ещё и ещё. К утру бутылка опустела, а управляющий лежал на диване, глядя в потолок красными, воспалёнными глазами. В висках стучало, в груди саднило. Но хуже всего было то, что он знал: завтра Минхо снова будет улыбаться этому гостю искренне, по-настоящему, а самого Хёнджина встретит холодным, отстранённым взглядом. И виноват в этом был только он сам. «Я больше так не могу», — сказал Минхо неделю назад. «Я тоже», — подумал Хёнджин, закрывая глаза и проваливаясь в тяжёлый, пьяный сон. — «Но не могу иначе». За стенами клуба занимался рассвет. В пятой комнате двое мужчин спали в объятиях друг друга, и одному из них снился фестиваль на берегу моря, музыка, смех и чьи-то тёплые руки, которые никогда не причиняли боли. А в кабинете управляющего догорали свечи, и их воск капал на полированное дерево, как слезы, которые Хван Хёнджин разучился проливать.