Wellcum

Ночь за панорамными окнами квартиры медленно отступала, уступая место серым предрассветным сумеркам. Океан вдалеке из чёрного становился серебристым, а затем розоватым, отражая первые лучи ещё невидимого солнца. В спальне царила тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием двух спящих людей, сплетённых в единый клубок на смятых простынях. Минхо спал крепко, впервые за многие месяцы не видя снов. Ни кошмаров о Банчане, ни обрывочных воспоминаний о Сеуле, ни липких образов из приватных комнат, только глубокая, тёплая темнота, в которой было спокойно. Тело, измученное вчерашними приключениями, фестивалем, танцами, двумя раундами страстного секса, наконец получило заслуженный отдых. Мышцы расслабились, дыхание выровнялось, а на губах застыла едва заметная полуулыбка, та, которую парень никогда не показывал в клубе. Джисон проснулся первым, как всегда. Внутренние часы, настроенные годами корпоративной дисциплины, разбудили его ровно в семь утра, несмотря на то что лёг он далеко за полночь. Несколько мгновений мужчина лежал неподвижно, привыкая к мягкому утреннему свету и к тяжести чужого тела, прижимающегося к его боку. Минхо свернулся калачиком, уткнувшись носом в плечо Хана, и одна рука парня, тонкая, с длинными пальцами, покоилась на мужской груди, прямо над сердцем. Джисон замер, боясь пошевелиться и нарушить этот момент. Он смотрел на спящего Минхо и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, давно забытое. Не страсть, её было предостаточно ночью. Это было нечто иное. Нежность. Забота. Желание защитить. Осторожно, почти не дыша, мужчина высвободил плечо из-под чужой щеки и заменил его подушкой. Минхо что-то пробормотал во сне, нахмурился на мгновение, но тут же расслабился, обнимая подушку вместо живого тела. Джисон улыбнулся и, стараясь не шуметь, поднялся с кровати. Душ занял не больше десяти минут, горячие струи воды окончательно разбудили сознание, смыли остатки сна и оставили после себя бодрость. Накинув халат на плечи, мужчина прошёл на кухню, по пути бросив взгляд на спящего парня. Тот всё ещё лежал в той же позе, уютно свернувшись вокруг подушки, и выглядел при этом до невозможности юным, беззащитным, настоящим. Кухня встретила хозяина тишиной и чистотой. Джисон открыл холодильник, задумчиво оглядывая содержимое. Яйца, бекон, авокадо, помидоры черри, свежая зелень, оставшаяся после последнего визита домработницы. В морозилке нашлась упаковка замороженных круассанов, которые можно разогреть в духовке, и они становились почти как свежие. Мужчина никогда не считал себя хорошим поваром, но лёгкий завтрак приготовить умел. Он включил кофемашину, и та заурчала, перемалывая зёрна. Аромат свежесваренного кофе поплыл по квартире, смешиваясь с запахом нагретого масла на сковороде, бекон зашкворчал, распространяя аппетитный дымок. Джисон колдовал над омлетом, взбивая яйца с молоком и зеленью, когда вдруг поймал себя на том, что напевает себе под нос. Мелодия была та самая с фестиваля, испанский гитарный перебор, под который они танцевали вчера. Воспоминание вызвало тёплую улыбку. Мужчина потянулся к колонке на подоконнике и включил музыку, негромко, чтобы не разбудить парня, но достаточно, чтобы создать уютный фон. Заиграл плейлист, составленный после фестиваля: латино, соул, несколько джазовых композиций. Квартира наполнилась мягкими, обволакивающими звуками. Минхо проснулся от запаха. Нет, сначала он просто почувствовал, что чего-то не хватает. Тепла, того, которое обнимало его всю ночь, дарило чувство защищённости и покоя. Парень протянул руку в сторону, где должен был находиться Джисон, и нащупал лишь прохладную, уже успевшую остыть простыню. Сердце пропустило удар. Потом второй. Минхо резко сел на кровати, широко раскрытыми глазами оглядывая незнакомую комнату. Солнечный свет лился сквозь панорамные окна, заливая золотом пол из светлого дерева, стену с абстрактной картиной, кресло, на котором висела его одежда. Куртка-бомбер лежала отдельно, сложенная аккуратно, явно чужими руками. Воспоминания нахлынули волной. Фестиваль. Огни. Танец. Плюшевый осьминог, сидящий сейчас на тумбочке и глядящий на него единственным уцелевшим глазом-пуговицей. Поездка в машине. Подземный паркинг. Поцелуи на бетонном полу. Потом квартира, душ, кровать, жаркие объятия, шёпот на ухо, стоны, сорванный голос. И звонок. Звонок от Хёнджина, который всё слышал. Минхо сглотнул. Страх попытался пробраться в душу, но был остановлен новым запахом, донёсшимся из-за приоткрытой двери спальни. Кофе, что-то сладкое, похожее на выпечку и музыка. Страх отступил. На его место пришло спокойствие — тёплое, уютное, почти забытое. Парень опустил ноги на пол, потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашних танцев и последующей близости. Нащупал на спинке кресла халат, явно гостевой, слишком большой, и запахнул его, укутываясь в мягкую ткань, пахнущую кондиционером для белья. Прежде чем идти на кухню, заглянул в ванную. Умылся холодной водой, смывая остатки сна, прополоскал рот зубным эликсиром, стоящим на полке, пригладил растрёпанные волосы. Из зеркала на него смотрел не «Лино», а просто Минхо с тёмными, настоящими глазами, с лёгким румянцем на щеках после сна, с припухшими от ночных поцелуев губами. На шее темнели метки — одна, две, три. Следы ночи. Следы страсти. Следы того, что было по-настоящему. Парень коснулся их пальцами и улыбнулся. Из кухни доносились тихие звуки: шипение масла, звон посуды, шорох шагов. Минхо, ступая босыми ногами по тёплому деревянному полу, прокрался к двери и заглянул внутрь. Джисон стоял спиной к нему, колдуя над плитой. Халат на мужчине был распахнут, обнажая широкую спину и узкие бёдра. Влажные после душа волосы блестели в утреннем свете. Плечи двигались в такт музыке, Хан покачивался, помешивая что-то на сковороде, и тихо напевал себе под нос. Минхо замер, не решаясь нарушить эту идиллию. В груди разлилось странное, щемящее чувство. Он вдруг подумал, что мог бы привыкнуть к такому. Просыпаться не в душной каморке клуба, а в светлой спальне. Слышать не звуки уборки и не пошлый смех гостей, а музыку и чужое пение. Есть не безвкусный протеиновый батончик в одиночестве, а омлет с беконом в компании человека, который смотрит на него с теплотой. «Не привязывайся, — одёрнул он сам себя. — Это опасно. Он клиент, а ты — товар. Ничего не изменится». Но внутренний голос звучал неубедительно. Слишком уж хорошо было здесь и сейчас. Минхо тихо проскользнул внутрь и сел за стол, не выдавая своего присутствия. Стул был высоким, барным, с мягким сиденьем. Парень облокотился на столешницу, подпёр подбородок рукой и стал наблюдать. Джисон, всё ещё напевая, переложил омлет на тарелку, поправил бекон, проверил круассаны в духовке. Потом, наконец, повернулся, держа в руках две тарелки, и вздрогнул. — Чёрт! — мужчина чуть не выронил посуду, но вовремя спохватился и поставил тарелки на стол. — Минхо! Ты давно здесь сидишь? — Минуты три, — с улыбкой ответил парень, довольный произведённым эффектом. — Ты так увлечённо готовил, что я не хотел мешать. — Три минуты?! — Джисон прижал ладонь к груди, где всё ещё колотилось сердце. — У меня чуть инфаркт не случился. Ты ходишь как кошка. — Говорят, что так и есть, — Минхо усмехнулся и кивнул на тарелки. — Это мне? — Тебе. Завтрак. Ничего особенного — омлет с зеленью, бекон, круассаны, кофе. Я не великий повар, так что если что-то не так... — Всё так, — перебил парень, беря вилку. — Всё очень так. Он отломил кусочек омлета, отправил в рот и блаженно прикрыл глаза. Вкус был простым, домашним, но именно эта простота делала его потрясающим. Или, возможно, дело было в обстановке, в уютной кухне, в мягкой музыке, в мужчине, который сидел напротив и смотрел на него с нескрываемой нежностью. — Ты включил ту песню, — заметил Минхо, кивая на колонку. — С фестиваля. — Она застряла у меня в голове, — признался Джисон, делая глоток кофе. — Как и ты. — Я тоже застрял в голове? — Ты застрял везде, — мужчина улыбнулся, и вокруг глаз собрались тонкие лучики морщин. — В мыслях, в сердце, в этой квартире. Я даже не пытаюсь тебя оттуда вытащить. Минхо опустил взгляд в тарелку, пряча смущённую улыбку. Слова были слишком хороши, чтобы быть правдой. Но сегодня утром ему хотелось верить. Хотя бы до тех пор, пока не придётся вернуться в клуб. Завтрак продолжался в лёгкой, непринуждённой атмосфере. Музыка сменяла трек за треком, и каждый второй казался знакомым — они слышали их вчера на фестивале, между танцами и смехом. Минхо ел медленно, смакуя каждый кусочек, и Джисон заметил это. — Ты всегда так ешь? — Как? — Как будто боишься, что еда закончится, а следующая будет нескоро. Парень на мгновение замер, потом пожал плечами. — Привычка. В клубе кормят, но это не то. Растворимый кофе, протеиновые батончики, иногда что-то из бара. Редко когда есть время нормально поесть. — Это неправильно, — нахмурился Джисон. — Ты должен питаться хорошо. У тебя нагрузки. — У меня другие приоритеты, — сухо ответил Минхо, и в голосе промелькнула тень той самой отстранённости, которая так бесила Хёнджина. — Но за этот завтрак спасибо. Правда. Они замолчали, и тишина уже не была неловкой — скорее задумчивой. Минхо допил кофе и огляделся. Взгляд упал на прикроватную тумбочку, видневшуюся через открытую дверь спальни. На ней лежали часы, те массивные, в стальном корпусе, которые парень заметил ещё вчера на запястье Джисона. — Можно? — спросил он, вставая из-за стола и указывая на тумбочку. Хан проследил за его взглядом и кивнул, хотя в груди что-то сжалось. Минхо взял часы в руки. Они были тяжёлыми, солидными, на дорогом кожаном ремешке. Циферблат классический, без лишних деталей, только название бренда и мелкие римские цифры. Парень повертел аксессуар в пальцах, а затем перевернул. На задней крышке была выгравирована надпись на французском: «L'âme de mon âme». Минхо нахмурился, разбирая буквы. Французский он знал плохо — только базовые фразы из старого фильма, который они смотрели с Хёнджином в Сеуле. Но эта фраза была ему незнакома. — Что здесь написано? — спросил он, поднимая глаза на Джисона. — И кто тот человек, который тебе это подарил? Тишина, повисшая в комнате, была совсем другой, не задумчивой, а тяжёлой, наполненной невысказанными словами. Джисон сидел за столом, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Улыбка исчезла, уступая место выражению, глубоко запрятанной боли, тщательно скрываемой за маской уверенности. Молчание затягивалось. Минхо, истолковав его по-своему, почувствовал, как внутри поднимается волна стыда и горечи. Он опустил часы обратно на тумбочку и отступил на шаг, возвращаясь обратно на кухню. — Прости, — произнёс парень, и в голосе прозвучала та самая сталь, которая появлялась в моменты защиты. — Я не должен был спрашивать. Это не моё дело. Ты прав, что не хочешь говорить. Я понимаю, почему. Ты не хочешь откровенничать со... шлюхой. Это нормально. Слово упало между ними, как камень в воду, тяжело, с глухим всплеском. Джисон поднял голову, и в глазах мелькнуло нечто похожее на боль и гнев одновременно. — Минхо... — Нет, правда, — парень уже отступал к выходу из кухни, его движения стали резкими, дёргаными. — Я должен был держать дистанцию. Это работа, ты платишь, я оказываю услугу. Никаких личных вопросов. Я сам виноват, что полез не в своё дело. Извини. Он уже повернулся, чтобы уйти, но сильная рука схватила его за запястье. Хватка была крепкой, но не болезненной, той, которая не позволяла вырваться, но и не причиняла вреда. — Стой, — голос Джисона прозвучал низко. — Не уходи. Пожалуйста. Парень замер, но не обернулся. Плечи напряглись, дыхание стало частым. Джисон не отпускал запястье, чувствуя, как под его пальцами бьётся пульс — быстрый, испуганный, птичий. — Ты не шлюха, — тихо, но твёрдо произнёс мужчина. — Никогда не называй себя так, по крайней мере, при мне. Ты — Минхо. Ты — человек, с которым я провёл самую счастливую ночь за последние пять лет. Ты имеешь право задавать любые вопросы и я отвечу. Просто дай мне минуту. Минхо медленно развернулся, в тёмных глазах блестели непролитые слёзы, не от обиды, а от того, как прозвучали эти слова. «Самую счастливую ночь за последние пять лет». Он не знал, что с этим делать. Не знал, как реагировать на искренность, от которой так отвык. Джисон потянул его за руку, усаживая обратно на барный стул, а сам остался стоять рядом, опираясь бедром о столешницу. — Это подарок, — произнёс мужчина, и голос звучал глухо, словно каждое слово приходилось вытаскивать из-под завалов памяти. — От моей жены, её звали Дана. Минхо затаил дыхание. Он помнил, как Джисон обмолвился об этом в их первое утро «я вдовец, который слишком много работает и слишком часто ест в отелях». Тогда парень не стал спрашивать. — Мы познакомились в колледже, — продолжил Хан, не глядя на Минхо, уставившись в циферблат. — Ей было девятнадцать, мне двадцать. Она изучала литературу, я финансы. Полные противоположности, но нас тянуло друг к другу как магнитом. Через три года поженились. Она была... всем. Смеялась громко, читала запоем, любила французский язык. Говорила, что это язык любви, и заставляла меня учить фразы. «L'âme de mon âme» — это одна из них. Означает «душа моей души». Минхо не двигался, боясь спугнуть этот момент откровения. — Пять лет назад, — голос Джисона стал глуше, тяжелее, — мы попали в аварию. Ехали по трассе, был сильный дождь, видимость почти нулевая. Какой-то мудак вылетел на встречную полосу. Я попытался развернуть машину, чтобы удар пришёлся не прямо в лоб, а по касательной. Не успел. Дана погибла на месте. А меня... меня собирали по частям. Множественные переломы рёбер, прокол лёгкого, трещина в позвоночнике. Я провалялся в больнице несколько месяцев. После этого остались шрамы. Минхо вспомнил тонкие белые линии на мужских рёбрах — следы хирургических разрезов, которые он заметил в их первую ночь. Тогда они показались ему просто частью тела, одной из многих деталей. Теперь каждая из них обрела смысл — страшный, трагический. — Мне очень жаль, — прошептал парень, и слова прозвучали искренне, без дежурного сочувствия. — Я не знал. — Откуда ты мог знать? — Джисон наконец поднял глаза и посмотрел на Минхо. — Я никому не рассказываю. Только деловым партнёрам, когда спрашивают про шрамы, и то сухо, без подробностей. Но ты спросил, и я не хочу тебе врать. Повисла пауза. Минхо смотрел на часы, лежащие на тумбочке, и думал о том, сколько боли может скрываться за одной короткой фразой на французском. «Душа моей души». Женщина, которая любила этого мужчину, подарила ему эти часы, а потом погибла. И теперь мужчина носит их каждый день, как напоминание. — Поэтому ты пришёл в клуб? — тихо спросил Минхо, и в голосе прозвучала та самая осторожность, с которой ступают по тонкому льду. — Чтобы забыться? И поэтому я... я для тебя способ заглушить эту боль? Как таблетка? Или препарат против памяти? Джисон резко вскинул голову. Глаза вспыхнули чем-то похожим на возмущение. — Нет, — твёрдо произнёс он, и свободная рука сжала ладонь Минхо крепче. — Ты не таблетка и не замена. Никогда так не думай. — Тогда почему? — голос парня дрогнул. — Почему ты выбрал меня? Почему продолжаешь возвращаться? Я не понимаю. Ты мог бы найти кого угодно. Кого-то, кто не связан контрактом, кто не живёт в клетке, кто не спит с твоими деньгами. Джисон потянул Минхо за собой. Парень поднялся, и мужчина обхватил его за плечи, прижимая к себе. Ладонь легла на затылок, вторая на поясницу, и Минхо оказался в коконе из тепла и запаха геля для душа. — Потому что ты другой, — прошептал Джисон, уткнувшись губами в висок парня. — Ты настоящий, даже когда играешь роль, ты остаёшься собой. Я видел десятки людей в этом клубе, сотрудников, гостей, и все они носят маски. У тебя тоже есть маска, но под ней — живой человек. Раненый, уставший, но живой. И когда ты снял линзы в то первое утро и посмотрел на меня своими настоящими глазами... я понял, что пропал. Минхо стоял неподвижно, прижатый к мужской груди, и чувствовал, как внутри происходит что-то странное. Трещина. Та стена, которую он выстраивал три года, стена между собой и клиентами, между чувствами и работой, между Минхо и Лино, дала трещину. И через эту трещину начал просачиваться свет. — Ты не должен... — начал он, но осёкся, не зная, как закончить фразу. — Я ничего не должен, — ответил Джисон, гладя его по волосам. — Я делаю то, что хочу. И я хочу быть с тобой, не как клиент. Как человек. Как мужчина, который провёл с тобой самую счастливую ночь и надеется, что таких ночей будет больше. Минхо попытался отстраниться. Внутри боролись два чувства: желание остаться в этих объятиях навсегда и панический страх перед тем, что это значит. Привязанность. Зависимость. Опасность. — Я не могу, — прошептал он, упираясь ладонями в грудь Джисона. — Я не могу к тебе привязаться. Это неправильно. Это нарушает все правила. — Плевать на правила, — ответил Хан, не разжимая объятий. — Я уже нарушил их все. Остался на ночь, хотя это не входило в протокол. Увёз тебя на фестиваль. Привёз к себе домой. Целую тебя не потому что заплатил, а потому что хочу. И ты отвечаешь мне тем же — я чувствую. Минхо замер. Пальцы, упиравшиеся в мужскую грудь, дрогнули. Джисон наклонился и накрыл его губы своими — мягко, нежно, без требований. Поцелуй был долгим, глубоким, наполненным не страстью, а чем-то гораздо более опасным. Когда они наконец оторвались друг от друга, Минхо чувствовал, как горят щёки, как колотится сердце, как дрожат колени. Он поднял глаза на Джисона и встретил взгляд — тёплый, понимающий, немного грустный. — Я не знаю, что будет дальше, — честно сказал парень. — Я не знаю, как долго это продлится. Может быть, через месяц тебе надоест. Может быть, ты встретишь кого-то другого. Может быть, владелец сделает так, что я больше никогда не выйду из клуба. Я ничего не могу обещать. — Я не прошу обещаний, — ответил Джисон, заправляя прядь тёмных волос за ухо Минхо. — Я прошу только одного: не отталкивай меня. Дай мне шанс. — Шанс на что? — Шанс доказать, что я — не просто клиент. Минхо сглотнул ком в горле и кивнул. Медленно, неуверенно, но кивнул.

***

После завтрака пришло время собираться. Минхо пошёл в душ, долго стоял под горячими струями, пытаясь привести мысли в порядок. Когда он вышел, завёрнутый в полотенце, то обнаружил на кровати аккуратно сложенную одежду, но не свою. Чужие брюки, тёмно-серые, из мягкой шерсти, явно дорогие. Свободная рубашка, белая, с расстёгнутым воротом. Джисон стоял у окна, глядя на океан. — Твоя одежда... — начал он, не оборачиваясь. — Она грязная после фестиваля. Я оставил её у себя, отдам в химчистку. А это — моё. Брюки новые, я в них ни разу не выходил. Рубашку носил пару раз, но она чистая. Надень, а то возвращаться в клуб в том, в чём ты был, будет неуютно. Минхо взял брюки в руки, прикинул размер. Они были явно велики — Джисон был шире в плечах и бёдрах, выше ростом, но выбора не было. Парень натянул брюки, затянул ремень, пришлось сделать новую дырку, благо нашёлся перочинный нож, и надел рубашку. Ткань была мягкой, приятной к телу, пахла тем же кондиционером для белья, что и халат. Рукава пришлось закатать до локтей, а воротник расправить так, чтобы он не висел мешком. Минхо подошёл к зеркалу и усмехнулся. Из отражения на него смотрел человек, которого он не узнавал. Не Лино в кожаных шортах, не Минхо в старых джоггерах. Кто-то новый, кто-то, кому шли эти свободные брюки и чужая рубашка, в которой он тонул. — Тебе идёт, — раздался голос за спиной. Джисон подошёл сзади, положил ладони на плечи парня и тоже посмотрел в зеркало. — Я выгляжу как подросток, который стащил одежду старшего брата, — фыркнул Минхо. — Ты выглядишь как человек, который провёл хорошую ночь и отлично позавтракал, — возразил Хан и, наклонившись, поцеловал его в скулу. Потом в другую, в кончик носа. Поцелуи были лёгкими, невесомыми, словно он боялся нарушить что-то хрупкое. — Мне пора, — прошептал Минхо, не двигаясь с места. — Знаю, — ответил Джисон, обнимая его за талию. — Я отвезу тебя.

***

Дорога до клуба прошла в молчании. Музыка играла негромко, тот самый плейлист с фестиваля, но никто не подпевал. Минхо смотрел в окно, провожая взглядом пальмы и океан, который становился всё дальше и дальше. Мысли путались, перескакивали с одного на другое: Хёнджин, Банчан, контракт, долг, тёплые руки Джисона, запах его рубашки, надпись на часах. «Душа моей души». Он не знал, что чувствует. Всё перемешалось: благодарность, страх, нежность, горечь, надежда. Надежда — самая опасная из всех. Mustang остановился у входа в «Wellcum». Дневной свет придавал фасаду здания почти респектабельный вид — можно было подумать, что это частный отель или дорогой спа-салон. Но Минхо знал, что скрывается внутри. Знал каждую комнату, каждый коридор, каждый запах. Джисон заглушил двигатель и повернулся к парню. — Я ещё приеду, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как констатация факта. — За тобой. — Я знаю, — ответил Минхо, не оборачиваясь. Пальцы лежали на ручке двери, но почему-то не спешили её открывать. Джисон наклонился и поцеловал его, сначала в висок, потом в щёку, потом в уголок губ. — Береги себя, — прошептал мужчина. — И помни: ты не один. Минхо кивнул и вышел из машины. Дверь захлопнулась с глухим звуком. Mustang ещё несколько мгновений стоял на месте, а затем плавно тронулся и исчез за поворотом. Парень остался один на пустой парковке. Солнце пекло затылок, ветер трепал волосы, пахло бензином и морем. Он постоял так минуту, запрокинув голову и глядя в голубое небо. Потом глубоко вздохнул и направился ко входу. Впереди был тяжёлый разговор, очень тяжёлый. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и усталости, теплилась крошечная искра надежды. И пахла она сандалом, гелем для душа и свежесваренным кофе.