Wellcum

Солнце стояло в зените, когда Минхо толкнул тяжёлую дубовую дверь «Wellcum» и переступил порог. После яркого уличного света глаза не сразу привыкли к клубному полумраку, и на мгновение парень замер, щурясь и вдыхая знакомый запах: лавандовый ароматизатор, полироль для мебели, едва уловимый шлейф вчерашнего алкоголя, который не успели выветрить кондиционеры. Дневная тишина клуба была особенной, густой, вязкой, совсем не похожей на вечернее оживление. Она обволакивала, как ватное одеяло, и в этой тишине каждый звук казался громче, чем был на самом деле. Первым, кого увидел Минхо, оказался Мартин. Молодой коллега стоял у барной стойки с тряпкой в руках и протирал бокалы — занятие, которое обычно доверяли бармену, но сегодня Мартин явно искал повод занять руки. Пшеничные вихры торчали в разные стороны ещё более отчаянно, чем обычно, а веснушки на переносице выделялись особенно ярко на побледневшем от недосыпа лице. Увидев вошедшего, Мартин замер, и бокал, который он держал, с тихим звоном опустился на мраморную стойку. — Ничего себе, — выдохнул он, оглядывая Минхо с ног до головы. В светло-карих глазах читалось искреннее, почти детское изумление, смешанное с чем-то похожим на восторг. — Лино, ты... ты выглядишь как человек, который вернулся с другой планеты. Минхо хмыкнул, поправляя рукава чужой рубашки, которую пришлось закатать до локтей. — Это комплимент или диагноз? — Комплимент, определённо комплимент, — Мартин расплылся в улыбке, открытой и немного глуповатой, которая странно контрастировала с его подтянутым торсом, видневшимся в расстёгнутой шёлковой рубашке. — Ты сияешь, серьёзно. Я не видел у тебя такого лица... никогда, наверное. Что там, за стенами такого волшебного? Расскажи! Парень подошёл ближе, сверкая глазами, и Минхо вдруг поймал себя на мысли, что Мартин действительно рад его видеть. Не с профессиональной вежливостью, не с завистью, а с той простой, незамутнённой радостью, которая свойственна людям, ещё не успевшим очерстветь. За два года в «Wellcum» Мартин остался едва ли не единственным, кто сохранил способность улыбаться без задней мысли. Возможно, потому что был ещё слишком молод — всего двадцать три. Возможно, потому что не до конца понимал, в какую яму попал. А возможно, просто обладал тем редким иммунитетом к отчаянию, который Минхо растерял в первые же месяцы. — Там всё то же самое, — ответил Минхо, усаживаясь на барный стул. Движения были плавными, но в теле чувствовалась приятная усталость. — Океан, пальмы, люди. Просто люди. Без сценариев. — Без сценариев, — повторил Мартин заворожённо, словно пробуя фразу на вкус. — Звучит как сказка. А это что? — он ткнул пальцем в воротник рубашки Минхо, где тёмное пятно на смуглой коже проступало особенно отчётливо. Минхо не стал поправлять ткань. Вместо этого он чуть склонил голову, позволяя рассмотреть метки на шее те, которые оставил Джисон сегодня ночью. Следы были тёмно-бордовыми, с лёгким фиолетовым отливом по краям, и располагались цепочкой, спускаясь от изгиба челюсти к ключице. Один, два, три. Четвёртый скрывался под рубашкой. Глаза Мартина округлились. Щёки моментально залились румянцем, который перекинулся даже на кончики ушей. — О-о-о, — протянул он, и голос прозвучал на октаву выше обычного. — Это... это тот самый гость, да? Мистер Хан? О боже, Лино, это он тебя так? — Угу, — коротко подтвердил Минхо, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Мартин прижал ладони к пылающим щекам. Он был ещё достаточно молод и наивен, чтобы краснеть от вида засосов, и это вызывало у Минхо странное, почти отеческое чувство. Захотелось потрепать парня по вихрастой голове и сказать что-то ободряющее. — Но это же... это запрещено, — прошептал Мартин, оглядываясь, словно боялся, что их подслушивают. — Оставлять следы. Ты сам всегда говорил, что это табу. Что клиенты не должны... — Он не клиент, — перебил Минхо, и слова прозвучали тяжело, отчеканенно. Повисла пауза. Мартин моргнул, потом ещё раз. Его мозг, казалось, пытался обработать услышанное, но концепция «гость, который не клиент» не укладывалась в привычную картину мира. — А кто же он тогда? — спросил коллега тихо, почти шёпотом. Минхо не ответил. Он взял с барной стойки чистый бокал, повертел в пальцах, глядя, как свет играет на хрустальных гранях. Кто такой Хан Джисон? Мужчина, который видел его настоящие глаза. Который заказал ему завтрак. Который увёз на фестиваль и купил плюшевого осьминога. Который танцевал с ним под луной и целовал в паркинге так, словно не существовало ни клуба, ни долгов, ни правил. Который рассказал о погибшей жене, глядя на часы с гравировкой «душа моей души». Который просил дать ему шанс. Как уместить всё это в одно слово? — Я не знаю, — честно ответил Минхо, ставя бокал обратно. — Но точно не клиент, не в том смысле, в каком мы привыкли. Мартин открыл было рот, чтобы спросить что-то ещё, но осёкся. Взгляд метнулся куда-то за плечо Минхо, и лицо, только что сиявшее любопытством, моментально побледнело. Румянец исчез, уступив место тому выражению, которое бывает у кролика, заметившего тень ястреба. Минхо не нужно было оборачиваться. Он знал, кто стоит в дверях. Тяжёлые, медленные шаги. Запах дорогого парфюма, который пытался перебить запах виски, но не мог. Холод, распространяющийся от фигуры в чёрном, как от айсберга. Хван Хёнджин переступил порог главного зала и замер, скрестив руки на груди. Управляющий выглядел ужасно. Если это слово вообще могло описать степень его падения. Водолазка была надета небрежно, со складками на плечах. Светлые волосы, обычно убранные в идеальный низкий хвост, висели спутанными прядями вдоль бледного лица. Глаза — красные, воспалённые, с тёмными кругами, которые больше походили на синяки, смотрели на Минхо с такой смесью ярости и боли, что у Мартина перехватило дыхание. Но Хёнджин не смотрел на Мартина. Он смотрел только на Минхо. Взгляд скользнул по чужой рубашке, слишком широкой в плечах. По закатанным рукавам, открывающим тонкие запястья. По брюкам из мягкой шерсти, явно дорогим и явно не принадлежавшим парню. И, наконец, по шее, по тёмным меткам, которые кричали громче любых слов. Ни один мускул не дрогнул на лице управляющего. Только желваки заходили ходуном под бледной кожей. Он не сказал ни слова. Ни при Мартине. Ни при бармене, который вышел из подсобки и тут же замер, почувствовав напряжение. Ни при Еве, которая как раз спускалась по лестнице и остановилась на полпути, вцепившись в перила. Хёнджин просто поднял руку и поманил Минхо пальцем. Один жест — медленный, властный, не терпящий возражений. Затем развернулся и направился в сторону кабинета, не оглядываясь, уверенный, что парень последует за ним. И Минхо последовал. Он сполз с барного стула, поправил рубашку, бесполезный жест, потому что поправлять там было нечего, и двинулся по коридору. Шаги гулко отдавались в тишине. За спиной он слышал, как Мартин выдохнул что-то, похожее на «удачи», но не обернулся. Удача здесь была ни при чём. Дверь кабинета была приоткрыта. Минхо толкнул её и вошёл. Хёнджин стоял у окна, спиной к двери. Плечи были напряжены, лопатки выпирали под тонкой тканью водолазки острыми углами. В комнате пахло виски, запах шёл из нижнего ящика стола, который управляющий даже не потрудился закрыть. На полу у стены валялся опрокинутый стул, и Минхо понял, что ночью здесь снова что-то крушили. Возможно, не только стул. На полированной поверхности стола виднелась свежая царапина — длинная, глубокая, словно от удара чем-то тяжёлым. Дверь за спиной Минхо закрылась с мягким щелчком. И тогда Хёнджин заговорил. Сначала тихо. Так тихо, что приходилось напрягать слух. — Ты хоть понимаешь, что я пережил за эту ночь? Минхо не ответил. Он стоял у двери, прислонившись спиной к деревянной панели, и смотрел на напряжённую фигуру управляющего. Оправдываться не имело смысла. Молчать тоже. Оставалось только ждать, пока буря разразится. — Я сидел здесь, — продолжил Хёнджин, и голос начал набирать силу, вибрируя той самой истерической ноткой, которая предвещала взрыв. — Всю ночь. Смотрел на эти чёртовы мониторы. Ждал, когда ты вернёшься. Ты обещал к десяти. К десяти, Минхо! Последние слова он почти выкрикнул, резко разворачиваясь. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые несколькими метрами дорогого ковра и тремя годами боли. Хёнджин шагнул ближе, и в тусклом свете кабинета стали видны красные прожилки в его глазах, мелкая дрожь в пальцах, синеватая тень под скулами. — Три часа ночи, — процедил управляющий, и каждое слово падало, как камень в тихую воду. — Три. Часа. Ночи. Я позвонил тебе, и знаешь, что я услышал? Я услышал, как ты стонешь. Как этот мужик выкрикивает твоё имя. Моё имя! Которое принадлежало нам. А теперь его стонет какой-то хрен в дорогом костюме, пока ты лежишь под ним и забываешь обо всём на свете! Минхо молчал. Лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал с того самого момента, как нажал «принять вызов». Но знать и пережить разные вещи. Хёнджин, не дождавшись ответа, подошёл вплотную. Рука взлетела и схватила край чужой рубашки, той самой, что пахла кондиционером для белья и сандалом. — Это его одежда? — голос управляющего сорвался на шипение. — Ты явился в клуб в одежде клиента? Ты вообще соображаешь, что делаешь? О чём ты думал? — О том, что моя одежда была грязной, — спокойно ответил Минхо, не отводя глаз. — После фестиваля он предложил переодеться. Я согласился. — После фестиваля! — Хёнджин всплеснул руками, отступая на шаг и начиная мерить комнату шагами — нервно, рвано, как загнанный в клетку зверь. — Ты был на фестивале! Ты, Ли Минхо, сотрудник клуба «Wellcum», который не имеет права покидать территорию без моего разрешения, был на чёртовом фестивале! Как подросток на первом свидании! А я сидел здесь и считал минуты, как последний дурак! Минхо переступил с ноги на ногу, но поза осталась неизменной, прямая спина, скрещенные на груди руки, взгляд, устремлённый прямо в глаза управляющего. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на сочувствие, но парень задавил его в зародыше. Сейчас не время для жалости. Сейчас время для правды. — Ты закончил? — спросил Минхо, когда пауза затянулась. — Нет, я не закончил! — Хёнджин снова подскочил к нему, и теперь их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. От управляющего пахло виски и отчаянием, и этот запах был хуже любых оскорблений. — Я ещё даже не начал! Ты помнишь, как всё было? Помнишь Сеул? Помнишь, как мы мечтали о мировой сцене? Как репетировали ночами, как спали на одной кровати, потому что у нас не было денег на две? Как ты говорил, что мы команда? Команда, Минхо! — Помню, — голос парня прозвучал глухо. — Тогда какого чёрта ты теперь спишь с другим?! Этот крик вырвался из самой глубины души — надрывный, полный такой искренней, такой обнажённой боли, что у Минхо на мгновение перехватило дыхание. Хёнджин стоял перед ним, сжав кулаки, и в красных глазах блестели слёзы те, которые управляющий проливал каждую ночь, но никогда не показывал при свете дня. — Ты сам определил мою работу, — ответил Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Три года назад. Помнишь? Я выполняю свою работу. — Не прикрывайся работой! — Хёнджин взмахнул рукой, едва не задев парня по лицу. — Работа — это когда ты трахаешься с клиентами, а потом забываешь их лица. Работа — это когда ты улыбаешься дежурной улыбкой и не спишь в их объятиях! А ты уснул с ним, Минхо! Ты уснул! Ты никогда не спишь! Даже со мной не спишь, а с ним уснул! — Может, потому что с ним мне спокойно? — Минхо подался вперёд, и теперь уже он наступал, а Хёнджин отступал. — Может, потому что он не орёт на меня, не крушит мебель, не напивается до беспамятства и не срывает на мне свою злость? Может, потому что он заказал мне завтрак, Хёнджин? Обычный завтрак! Круассаны и кофе! А ты за три года ни разу даже не спросил, голоден ли я! Последние слова ударили наотмашь. Хёнджин замер, как громом поражённый. Рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось. Он просто стоял и смотрел на Минхо, и в этом взгляде читалось такое вселенское, такое безысходное отчаяние, что парню почти стало его жаль. Почти. — Ты изменился, — прошептал управляющий, и голос прозвучал сломленно, тихо, словно из него разом выпустили весь воздух. — Ты был моим. Ты был частью меня. А теперь ты чужой. Этот мужик... он забрал тебя. Украл. Ты хоть понимаешь, что он с тобой делает? Он использует тебя, Минхо! Как все, поиграет и бросит. А я... я всегда был рядом. Всегда. С первого дня в Сеуле, с первой репетиции, с первого поцелуя. — Ты держишь меня в клетке, — отрезал Минхо, и каждое слово падало, как ледяная капля. — Это не любовь, Хёнджин. Это тюрьма. И то, что ты страдаешь, не делает тебя святым. Ты продал меня Банчану. Ты подписал контракт. Ты превратил нашу мечту в бордель. И теперь ты смеешь меня упрекать? Хёнджин вздрогнул. Лицо исказилось, бледность сменилась болезненным румянцем, который пятнами выступил на скулах и шее. Пальцы сжались в кулаки, побелели костяшки. Он поднял руку — медленно, словно преодолевая сопротивление воды, и занёс её для удара. Минхо видел это движение. Видел, как напряглись мышцы предплечья, как дрогнули вены на запястье. Мог бы отступить. Мог бы перехватить руку. Мог бы ответить ударом на удар — он был быстрее, пластичнее, его тело помнило годы тренировок. Но парень не двинулся с места. Просто стоял и смотрел, как чужая ладонь поднимается в воздух, готовая обрушиться на его лицо. И в этот момент в дверь постучали. Стук был негромким, три коротких, отчётливых удара, но эхом разнёсся по кабинету, как гром среди ясного неба. Хёнджин замер. Рука, занесённая для удара, повисла в воздухе. Глаза метнулись к двери. А затем створка распахнулась. На пороге стоял Банчан. Владелец клуба вошёл в кабинет так, как входят в собственные владения, неспешно, с лёгкой полуулыбкой на ухоженном лице. На нём был тёмно-серый костюм, сидевший с той безупречностью, в петлице поблёскивала булавка с крошечным бриллиантом. Серебристые виски были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Светлые, прозрачные глаза сканировали помещение с цепкостью хищника, который вышел на охоту и обнаружил добычу гораздо более интересную, чем ожидал. — Добрый день, мальчики, — произнёс Банчан, голос, низкий и вкрадчивый, растёкся по кабинету, как дорогой ликёр. — Я, кажется, прервал увлекательную беседу. Прошу прощения за вторжение, но дверь была неплотно закрыта, и я не мог не услышать... некоторые реплики. Хёнджин опустил руку так резко, словно обжёгся. Лицо, только что пылавшее гневом, побледнело до оттенка старой бумаги. Он отступил на шаг, потом ещё на один, и упёрся спиной в край стола. Пальцы судорожно вцепились в полированное дерево. Минхо остался на месте. Внутри у него всё похолодело, но внешне парень сохранял спокойствие, которое выработал за три года работы с самыми разными клиентами. Он знал, что Банчан опаснее Хёнджина во сто крат. Знал, что владелец не кричит, не замахивается, не крушит мебель. Он делает кое-что похуже. Он улыбается. Вот и сейчас Банчан улыбался той улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Губы растянуты ровно настолько, чтобы выглядеть дружелюбно, но глаза оставались холодными, как лёд на зимнем озере. Владелец закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вглубь кабинета. Взгляд скользнул по опрокинутому стулу, по царапине на столе, по раскрытому ящику с бутылкой виски, по красным глазам управляющего. — Хван Хёнджин, — произнёс Банчан, и имя прозвучало как приговор. — Управляющий моего лучшего клуба. Человек, которому я доверил бизнес. И что я вижу? Ты замахиваешься на сотрудника. На моего лучшего сотрудника, между прочим. — Он перевёл взгляд на Минхо, и улыбка стала чуть шире. — Лино, дорогой, ты не пострадал? — Нет, сэр, — коротко ответил парень, не опуская глаз. — Вот и славно. — Банчан повернулся к Хёнджину и, приблизившись почти вплотную, заглянул в его бледное, искажённое страхом лицо. — Знаешь, Хёнджин, я многое могу понять. Срывы, истерики, битьё мебели — это, в конце концов, твои личные проблемы, пока они не мешают бизнесу. Но поднять руку на человека? На близкого человека? Это уже... — он поморщился, подбирая слово, — низко. Очень низко. Как маленький мальчик, который не получил игрушку и решил ударить товарища. Ты ведь не маленький мальчик, Хёнджин? Или я ошибался на твой счёт все эти годы? Управляющий молчал. Губы дрожали, пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели. Казалось, ещё немного и он рухнет на колени, как тогда, три года назад, в апартаментах. Но гордость, которая когда-то делала его великим танцором, а теперь превратилась в проклятье, удерживала на ногах. — Я не... — начал было Хёнджин, но осёкся под ледяным взглядом владельца. — Ты не что? Не хотел? Не собирался? — Банчан приподнял бровь. — Я стоял за дверью и слышал достаточно, чтобы составить полную картину. Ты кричал, обвинял. Ты замахнулся. Если бы я не постучал, что бы ты сделал? Ударил его? Разбил лицо, которое приносит мне доход? Это по-твоему профессиональное поведение? Вопросы сыпались один за другим, и каждый бил точно в цель. Хёнджин втянул голову в плечи, становясь меньше, жальче, беспомощнее. Светлые пряди упали на лицо, скрывая выражение глаз. — Я разочарован, — подытожил Банчан, отступая. — Но об этом мы поговорим позже. А сейчас... Он повернулся к Минхо. Владелец подошёл ближе с той вальяжной грацией, которая всегда заставляла парня чувствовать себя мышью перед удавом. Светлые глаза прошлись по фигуре в чужой одежде, задержались на закатанных рукавах, на слишком широких плечах рубашки, на брюках, явно не подогнанных по размеру. — А ты похорошел, — констатировал Банчан, и в голосе прозвучало что-то среднее между комплиментом и оценивающим замечанием. — Отдохнувший, посвежевший, даже румянец появился. Тебе идёт то, что происходит за стенами моего клуба. Жаль только, что это происходит так редко. Он подошёл ещё ближе. Теперь их разделяло не больше полуметра. Запах дорогого парфюма ударил в ноздри, и Минхо сглотнул. Слишком знакомый запах. Слишком много воспоминаний, связанных с ним. Банчан поднял руку и коснулся шеи парня. Кончики пальцев скользнули по тёмной метке, оставленной Джисоном. Потом по другой. По третьей. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Минхо почувствовал, как по телу пробежала дрожь отвращения, смешанного со страхом. — Засосы, — произнёс владелец задумчиво, разглядывая багровые пятна на смуглой коже. — Много засосов. Весьма... щедрый клиент или не клиент? — он усмехнулся. — Я слышал обрывки разговора. Хан Джисон, кажется? Тот самый, который, насколько я понимаю, увёз тебя на фестиваль. Палец надавил на одну из меток, и Минхо вздрогнул. Не от боли, от неожиданности. — Знаешь, Лино, это смотрится дёшево, — продолжил Банчан, убирая руку. — Как клеймо. Как будто тебя пометили, как скот на ферме. Но тебе, видимо, понравилось раз ты позволил. Раз ты вернулся с таким... довольным лицом. Он наклонился к самому уху парня, и Минхо почувствовал горячее дыхание на своей коже. Сердце заколотилось где-то в горле, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. — Интересно, — прошептал Банчан, понижая голос до интимного, почти непристойного шёпота, — он трахает тебя так же хорошо, как я? Или лучше? Ты стонал под ним так же громко, как подо мной? Или громче? Эти засосы... он метил тебя, как свою территорию. А ты позволял. Раздвигал ноги и подставлял шею, как послушная шлюха, которой ты и являешься. Минхо вздрогнул всем телом. Слова ударили под дых, выбивая воздух из лёгких. Лицо Банчана было в нескольких сантиметрах — холодные глаза, вежливая улыбка, никаких эмоций, кроме лёгкого, почти академического интереса. Как будто он изучал реакцию подопытного на стимул. — Но я отвлёкся, — владелец выпрямился и сделал шаг назад. — Я пришёл сюда не за этим. Я пришёл напомнить тебе, Лино, о твоём положении и о твоих правах. Парень поднял голову, глядя на Банчана с плохо скрываемым напряжением. — Ты работаешь на меня три года, — продолжил владелец, отходя к двери. — Ты приносишь доход. Ты выполняешь условия контракта. И ты ни разу — ни разу! не поинтересовался состоянием своего долга. Это удивительная беспечность для человека, который так хочет на свободу. Или ты уже смирился? Минхо молчал. В горле пересохло, и слова застревали где-то на полпути. — Я подскажу тебе, — Банчан взялся за дверную ручку и обернулся, — что нужно сделать. Потребуй от своего управляющего отчёт. Прямо сейчас. Посмотри в эти красивые глаза, которые так убедительно лгут, и спроси: «Сколько нам осталось?» А потом... — он сделал паузу, и улыбка стала совсем ледяной, — сделай выводы. Он посмотрел на Минхо в упор, и взгляд этот был похож на спущенный с поводка курок. — Фас. Слово прозвучало как команда собаке. Как будто Банчан бросил кость и ждал, пока голодный пёс вцепится в горло сопернику. Минхо вздрогнул от унижения, но одновременно внутри что-то щёлкнуло. Какая-то пружина, сдерживаемая три года, наконец лопнула. Дверь за владельцем закрылась. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую только неровным дыханием двух людей, один стоял у окна, вцепившись в край стола, второй у двери, приходя в себя после разговора. Минхо повернулся к Хёнджину. — Ты слышал, — голос парня прозвучал глухо, но в нём уже звенела сталь. — Сколько нам осталось? Хёнджин не ответил. Он стоял спиной, и плечи его вздрагивали то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от страха. — Я задал вопрос, — Минхо шагнул ближе. — Сколько, Хёнджин? Три года я работаю. Три года я сплю с клиентами, терплю прихоти, улыбаюсь, когда хочется кричать. Я приношу доход. Хороший доход. Где отчёты? Где деньги? Сколько ещё? — Пятьдесят, — прошептал управляющий, не оборачиваясь. — Что «пятьдесят», осталось? — Пятьдесят тысяч долларов, — Хёнджин наконец повернулся, и Минхо увидел его лицо, белое, как мел, с трясущимися губами и затравленными, красными глазами. — Мы выплатили пятьдесят тысяч. Осталось... — он запнулся, — ещё сто девяносто. Тишина. Густая, звенящая, невыносимая. Минхо смотрел на управляющего и не мог поверить услышанному. Пятьдесят тысяч за три года? При его расценках? При его загрузке? При тех деньгах, которые оставляли клиенты? Это было невозможно. Абсолютно, математически невозможно. — Покажи счета, — потребовал парень, и голос прозвучал опасно спокойно. — Сейчас. Я хочу видеть цифры. — Минхо... — Покажи! Этот крик вырвался из самой глубины души — яростный, отчаянный, полный такой боли, что Хёнджин отшатнулся. Пальцы парня вцепились в край стола, костяшки побелели. Тёмные глаза горели тем самым огнём, который управляющий не видел со времён Сеула, огнём человека, которого загнали в угол и который больше не намерен отступать. Хёнджин медленно, словно во сне, обошёл стол, открыл ноутбук, набрал пароль. Экран засветился, отражаясь в его воспалённых глазах. Несколько кликов и вот она, таблица. Месяц за месяцем, год за годом. Приход, расход, остаток. Минхо схватил ноутбук и развернул к себе. Глаза заскользили по строкам, и с каждой секундой лицо становилось всё мрачнее. Доходы были огромными. Чаевые текли рекой. Постоянные клиенты платили сверх тарифа. При нормальном раскладе они должны были выплатить долг за полтора года, максимум за два. Но сейчас, спустя три года, баланс составлял минус сто девяносто тысяч. — Куда? — голос Минхо прозвучал сипло, словно его душили. — Куда делись деньги? Хёнджин молчал, опустив голову. Светлые волосы упали на лицо, скрывая выражение. — Я спросил — куда?! — Минхо ударил кулаком по столу, и звук эхом разнёсся по кабинету. — Я зарабатываю эти деньги своим телом, Хёнджин! Своим унижением! Своими слезами! Я позволяю чужим мужикам делать со мной всё, что они хотят! Я глотаю их сперму и улыбаюсь после этого! И всё ради того, чтобы выплатить долг и выбраться отсюда! А ты... ты... Он осёкся, переводя дыхание. Взгляд снова упал на таблицу, на столбцы расходов, и тут до него дошло. Замена оборудования. Ремонт мебели. Покупка новой техники. Повышенные счета за алкоголь. Компенсации персоналу за сверхурочные. Расходы, которые не имели отношения к функционированию клуба. Расходы, которые появлялись регулярно, с пугающей частотой. Расходы, которые были прямым следствием срывов Хёнджина. Минхо поднял глаза от экрана и посмотрел на управляющего. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни понимания, только ледяное, вымораживающее презрение. — Ты... — голос дрогнул, сорвался, но парень справился с собой. — Ты тратил наши деньги на свои истерики? Ты крушил мебель, разбивал технику, пил дорогой виски — за мой счёт? За счёт моей задницы, которую имеют все, кому не лень? Ты... ты хоть понимаешь, что ты сделал? Хёнджин поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то похожее на вызов — слабый, жалкий, но всё же вызов. — Я не специально, — прошептал он. — Я не хотел... это выходит из-под контроля... — Не хотел?! — Минхо вскочил с места, опрокидывая стул. — Ты три года не хотел?! Три года ты срывался, крушил, пил, а я платил за это своей свободой?! Ты... ты хоть представляешь, сколько раз я лежал под каким-нибудь извращенцем и думал: «Ещё немного, ещё пара месяцев, и мы будем свободны»? А ты... ты уничтожил всё! Своими руками! Своими грёбаными руками! Он надвигался на Хёнджина, и тот отступал, пока не упёрся спиной в стену. Лицо управляющего было белым, как простыни в приватных комнатах, губы тряслись, а в глазах стояли слёзы. — Ты ещё смеешь делать мне замечания? — голос Минхо сочился ядом. — Ты смеешь упрекать меня за то, что я сплю с другим мужчиной? За то, что он заказал мне завтрак? За то, что он увидел мои настоящие глаза? Ты, который держит меня в клетке и проедает мои деньги? Ты — жалкий, ничтожный... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что говорить их было слишком больно. Потому что перед ним стоял не просто управляющий, не просто бывший любовник. Перед ним стоял человек, которого он когда-то любил больше жизни. Который был его партнёром, его опорой, его светом. И этот человек превратился в монстра, пожирающего всё, к чему прикасается. Минхо отвернулся. Ноги сами понесли его к сейфу, встроенному в стену за портретом Банчана. Он не знал, зачем это делает. Какой-то животный инстинкт, какая-то тёмная, первобытная потребность убедиться, что дно ещё не пробито. Что есть хоть что-то, за что можно зацепиться. — Что ты делаешь? — голос Хёнджина прозвучал испуганно. — Проверяю, — бросил Минхо, не оборачиваясь. Дверца сейфа поддалась с тихим щелчком — пароль был тем же, что и три года назад. День рождения Хёнджина. Сентиментальный дурак. Внутри лежали пачки денег, те самые пятьдесят тысяч, нетронутые, аккуратно перевязанные банковскими лентами. Рядом стопка каких-то бумаг, свёрнутых в плотный рулон. Минхо потянулся к деньгам, но рука сама скользнула дальше, к документам. Он вытащил их и развернул. Его паспорт, который Банчан забрал три года назад под предлогом «оформления визы». Тот, который должен был храниться в сейфе владельца, а не здесь, в кабинете управляющего. Рядом второй паспорт. Хёнджина. Минхо застыл. Руки, державшие документы, начали дрожать. Кровь отлила от лица, оставив звонкую, оглушающую пустоту. Он медленно, очень медленно повернулся к Хёнджину. — Что это? Управляющий посмотрел на паспорта и побледнел ещё сильнее. Казалось, ещё немного и он потеряет сознание. — Это... — голос сорвался. — Я могу объяснить... — Что. Это. — каждое слово Минхо выговаривал чётко, раздельно, как приговор. — Наши паспорта. — Хёнджин облизал пересохшие губы. — Банчан отдал их мне... давно. Сказал, что раз мы всё равно не можем покинуть страну без его разрешения, пусть документы хранятся у меня. Для... для бухгалтерии. Для сверки данных. — Для бухгалтерии, — повторил Минхо, и смех, сорвавшийся с его губ, был страшнее любого крика. — Для сверки данных. Три года, Хёнджин. Три года у тебя были наши паспорта. Три года ты мог отдать мне мой. Три года я мог бы... я мог бы улететь домой! К родителям! Вырваться отсюда! Но ты не отдал. — Я боялся, — прошептал управляющий, и слёзы наконец потекли по его щекам — крупные, горячие, смешанные с потом. — Я боялся, что ты уйдёшь. Что бросишь меня здесь одного. Что я больше никогда тебя не увижу. Я не мог... я не мог тебя потерять, Минхо. Ты единственное, что у меня есть. Единственное! — Единственное, что у тебя есть? — парень швырнул паспорта на стол с такой силой, что бумаги разлетелись веером. — Я не вещь, Хёнджин! Я не твоя собственность! Я человек! Живой человек, который три года гнил в этой дыре, потому что ты — эгоистичный, больной, сломанный ублюдок решил, что твои чувства важнее моей свободы! — Я люблю тебя, — всхлипнул Хёнджин, сползая по стене на пол. — Я всегда тебя любил. Я знаю, что это неправильно... что я чудовище... но я не могу иначе. Я не могу без тебя. Если ты уйдёшь, я умру. — Тогда умирай, — холодно произнёс Минхо. Слова упали в тишину, как ледяные осколки. Хёнджин замер на полу, сжавшись в комок, и смотрел на парня снизу вверх глазами, полными такого вселенского, такого безысходного отчаяния, что любому другому человеку стало бы его жаль. Но Минхо больше не было жаль. Внутри что-то перегорело. Остался только пепел. — Ты держал меня в клетке, — продолжил парень, и голос звучал ровно, безэмоционально, как у судьи, зачитывающего приговор. — Ты врал мне каждый день на протяжении трёх лет. Ты проедал деньги, которые я зарабатывал своим телом. Ты лишил меня шанса вернуться домой. И после всего этого ты смеешь говорить о любви? Твоя любовь — это раковая опухоль, Хёнджин. Она пожирает всё, к чему прикасается. И я больше не хочу быть её частью. Он схватил со стола свой паспорт и направился к двери. — Минхо, — окликнул голос с пола, — пожалуйста... не уходи... Парень остановился, но не обернулся. — Я не могу уйти, — произнёс он, и в голосе прозвучала усталость всех прожитых лет. — У меня нет денег на билет. У меня нет визы. У меня нет ничего, кроме этого паспорта и запаха чужих духов на коже. Но теперь я хотя бы знаю правду. И это уже больше, чем у меня было вчера. Дверь открылась и закрылась. Хёнджин остался один на полу, среди разбросанных бумаг и опрокинутого стула, под портретом человека, который разрушил их жизни. Он смотрел на закрытую дверь, и слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом и остатками лопнувшего самообладания. Никто не пришёл его утешить. Никто не постучал в дверь. За стенами клуба начиналась вечерняя смена. Бармен включал музыку, Мартин поправлял воротник, Ева проверяла кружева. Жизнь «Wellcum» шла своим чередом, равнодушная к трагедии, разыгравшейся в кабинете управляющего. А в крошечной каморке, которую Минхо делил с Мартином, было темно и тихо. Парень вошёл, закрыл дверь на щеколду, впервые за три года, и прислонился спиной к холодной стене. Ноги подкосились, и он медленно сполз на пол, прижимая колени к груди. Паспорт всё ещё был зажат в руке. Свой собственный паспорт, тот, который он считал утерянным навсегда. Тот самый, с которым он мог бы улететь домой, если бы не долг, не контракт, не Банчан с его вездесущими глазами. Но даже не это сейчас разрывало сердце на части. Даже не предательство Хёнджина, не его враньё, не проеденные деньги. Больнее всего было осознание того, что где-то глубоко внутри, под слоями отвращения и гнева, всё ещё жила та самая любовь к мальчику из Сеула, с которым они репетировали до утра. Который говорил: «Ты мой свет, а я твоя искра». Который целовал его в лоб после каждой репетиции и обещал, что они завоюют мир. Этого мальчика больше не существовало. Вместо него был сломленный, пьющий, истеричный мужчина, который превратил их общую мечту в тюрьму. Но где-то в глубине души Минхо всё ещё надеялся, глупо, по-детски, что тот мальчик вернётся. Теперь надежда умерла. Слёзы подступили к горлу, которые он держал в себе три года. Которые не позволял пролиться ни при Банчане, ни при клиентах, ни при Хёнджине. Они душили, жгли, требовали выхода. И Минхо, закрыв лицо ладонями, наконец позволил им пролиться. Он плакал беззвучно, вздрагивая всем телом. Плакал о Сеуле, о родителях, которые, наверное, уже и не надеялись его увидеть. О сестре, которая, должно быть, выросла и стала совсем взрослой. О танцах, которые он больше никогда не станцует на большой сцене. О себе самом, о том Ли Минхо, который когда-то верил в мечту и не знал, что такое продажная любовь. Слёзы текли по щекам, капали на чужую рубашку, пахнущую кондиционером и сандалом. Он плакал и вспоминал сегодняшнее утро, когда проснулся в объятиях Джисона, а потом сидел на кухне, ел омлет и слушал музыку с фестиваля. Вспоминал, как мужчина сказал: «Я хочу быть с тобой не как клиент. Как человек». Вспоминал гравировку на часах — «душа моей души». И от этих воспоминаний становилось немного легче. Совсем чуть-чуть. Как будто в полной темноте зажгли крошечный огонёк не для того, чтобы осветить путь, а просто чтобы напомнить: свет всё ещё существует. Минхо вытер слёзы рукавом и посмотрел на паспорт. Корочка была потрёпанной, страницы пожелтели от времени, но фотография осталась прежней. Двадцатитрёхлетний парень с тёмными глазами и дерзкой улыбкой смотрел на него из прошлого, и в этом взгляде было столько надежды, столько веры в будущее, что Минхо снова захотелось плакать. — Ты выберешься, — прошептал он сам себе. — Ты выберешься. Не знаю как, но выберешься. Он спрятал паспорт под матрас, в самое надёжное место, какое мог придумать, и лёг на кровать, свернувшись калачиком. Тело всё ещё дрожало после рыданий, в груди саднило, а глаза опухли. Но внутри, под слоями боли и усталости, теплился крошечный, едва заметный огонёк. Где-то там, за стенами «Wellcum», был человек, который обещал вернуться. Который видел его настоящие глаза и не отвернулся. Который заказал ему завтрак и пригласил на фестиваль. Который сказал: «Ты не один». Минхо закрыл глаза и позволил себе, всего на мгновение, представить, что будет дальше. Не с клубом, не с долгами, не с Хёнджином, с  ним самим. И где-то в этих грёзах, среди обрывков мыслей и остывающих слёз, мелькнуло лицо Джисона — тёплое, улыбающееся, с лучиками морщин вокруг глаз. И парень, сам того не замечая, улыбнулся в ответ. За стеной играла музыка. Клуб «Wellcum» просыпался, готовясь к новой ночи. Но в маленькой каморке, на узкой кровати, впервые за три года спал не «Лино», а просто Ли Минхо. И ему снился океан.