Wellcum

Лос-Анджелес встретил их равнодушным солнцем и запахом бензина. Чёрный внедорожник с тонированными стёклами вёз двух парней из отеля куда-то в сторону побережья, и Минхо, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел на проплывающие мимо пальмы, рекламные щиты, бесконечные ряды машин. Всё это казалось декорацией к фильму, который он когда-то смотрел в Сеуле, чужой, нереальный, слишком яркий. Хёнджин сидел рядом, сжимая его ладонь в своей, и молчал. Обоим было не до разговоров. Их привезли к зданию, которое снаружи больше напоминало дорогой частный отель, чем то, чем оно являлось на самом деле. Бежевый фасад, пальмы в кадках у входа, вышколенный швейцар в тёмно-бордовой ливрее. Никаких вывесок, никаких намёков на то, что происходит внутри. Только маленькая золотая табличка у двери с единственным словом: «Wellcum». Банчан встретил их лично. Он стоял в просторном холле, залитом мягким янтарным светом, и выглядел так, словно только что сошёл со страниц делового журнала: безупречный серый костюм, серебристые виски, холодные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме вежливого интереса. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу девушка, которую Минхо сначала принял за гостью. Высокая, с роскошной гривой тёмных кудрей, спадающих на плечи, и смуглой кожей, отливающей тёплой бронзой даже в приглушённом свете. На ней был кружевной комплект глубокого винного цвета, подчёркивающий изгибы фигуры, и тонкий шёлковый халат, наброшенный на плечи. Глаза, тёмные и внимательные, смотрели на новоприбывших с тем особым выражением, в котором читался и профессиональный интерес, и тень сочувствия. — Знакомьтесь, — произнёс Банчан, голос разнёсся по холлу, как низкий, вибрирующий гонг. — Это Кристина. Она работает у меня почти три года и знает о клубе всё, что нужно знать новичку. Сегодня у неё выходной, но я попросил выйти за дополнительную плату. Кристина, дорогая, это Ли Минхо. Он в твоём полном распоряжении на ближайшие дни. Обучи его всему, что потребуется для успешной работы. Девушка окинула парня оценивающим взглядом, задержавшись на лице, плечах, талии. В её глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональное одобрение. — Хорошенький, — констатировала она с лёгким акцентом, в котором угадывались испанские корни. Голос звучал низко, с хрипотцой, как у певицы из джаз-бара. — Такой типаж здесь любят. Но бледный слишком и глаза испуганные. С этим будем работать. Минхо переступил с ноги на ногу, чувствуя, как горят щёки. Его никогда не оценивали так открыто, как товар на витрине. Это было унизительно и странно, но одновременно вызывало какое-то неуместное, стыдное любопытство. — А ты, — Банчан повернулся к Хёнджину, — пойдёшь со мной. Покажу твой кабинет, объясню обязанности. Ты будешь управляющим. Звучит солидно, не так ли? Хёнджин бросил быстрый, тревожный взгляд на Минхо, но парень едва заметно кивнул: «Всё в порядке. Иди». Светловолосый сжал его ладонь в последний раз и отпустил. Их разлучили, впервые за долгие годы, и от этого у Минхо внутри что-то оборвалось. — Ну что, — Кристина хлопнула в ладоши, привлекая внимание, — давай знакомиться поближе. Я Кристина, можно просто Крис. Не вздумай называть меня «мэм» или «мисс», я не настолько старая. Мне двадцать восемь, и последние три года я работаю здесь. И знаешь что? Я всё ещё в своём уме и всё ещё жива. Это уже достижение. Минхо слабо улыбнулся, не зная, как реагировать. Девушка говорила легко, почти весело, но в её словах сквозила такая усталость, такой глубокий, застарелый цинизм, что парню стало не по себе. Он огляделся, и взгляд заметался по холлу, выхватывая детали, которые поначалу ускользнули от внимания. Повсюду были люди. Но не просто люди, полуобнажённые, идеально сложенные, движущиеся с той особой грацией, которая выдавала годы тренировок. Девушки в кружевных комплектах, алых, чёрных, белоснежных, скользили между столиками, разнося напитки. Их бёдра покачивались в такт музыке, на губах играли заученные улыбки. Парни в кожаных шортах и портупеях, охватывающих голые торсы, стояли вдоль стен, ожидая гостей. У одного из них на груди блестела цепочка, соединяющая два проколотых соска, и Минхо, заметив это, поспешно отвёл взгляд. Это было... дико. Непристойно. Немыслимо. Он вырос в семье пастора. В доме, где слово «секс» не произносилось вслух, а любые разговоры о теле считались греховными. Мать до сих пор верила, что поцелуй до свадьбы — это дорога в ад. Отец читал проповеди о целомудрии, и Минхо, сидя в первом ряду церкви «Благодать», впитывал эти слова как истину. Даже когда они с Хёнджином начали встречаться, их близость была окутана пеленой стыда, украденные поцелуи в тёмной студии, торопливые прикосновения под одеялом, чувство вины, которое накатывало после каждого раза. А здесь... здесь всё было выставлено напоказ. Никакого стыда. Никаких запретов. Тела, как товар. Желание, как валюта. — Эй, — голос Крис вырвал его из оцепенения. Девушка щёлкнула пальцами перед его лицом, и Минхо вздрогнул. — Ты сейчас в обморок упадёшь или как? Дыши глубже. Это просто работа. Непривычно, понимаю, но привыкнешь. Все привыкают. — Я не... — начал парень и осёкся. Слова застревали в горле. Что он мог сказать? Что вырос в церкви? Что никогда не видел столько обнажённой плоти за один раз? Что его тошнит от страха? — Ты не готов, — закончила за него Кристина, и в голосе не было насмешки. Только усталая, почти материнская забота. — Никто не бывает готов. Я, когда пришла сюда, два часа просидела в туалете, пытаясь унять дрожь в коленях. Это нормально. Страх — это нормально. Он пройдёт, не сразу, но пройдёт. А теперь пойдём, у нас много дел. Она развернулась и направилась вглубь коридора, цокая каблуками по мраморному полу. Минхо поспешил за ней, стараясь не смотреть по сторонам, но это было невозможно. Из каждой приоткрытой двери доносились звуки, смех, музыка, чьи-то стоны. Один раз мимо прошёл парень в одних лишь плавках, весь в блёстках, и подмигнул Минхо с такой непринуждённостью, словно они встретились в супермаркете. — Это Лео, — пояснила Кристина, заметив замешательство новичка. — Он отвечает за атмосферу, типа массовик-затейник. Привыкай к его виду, он всегда так одевается. — Всегда? — выдавил Минхо, чувствуя, как горят уши. — Всегда. Кроме понедельника и вторника, когда клуб закрыт. Тогда он ходит в пижаме с единорогами. Это ещё более... незабываемое зрелище. Девушка ухмыльнулась, и Минхо вдруг понял, что она шутит. Пытается его отвлечь, расслабить, снять напряжение. Это было неожиданно приятно, и парень почувствовал, как скованность немного отступает. Первым пунктом назначения стала гримёрная. Просторное помещение с двумя рядами столиков, заставленных косметикой, лампами, зеркалами. Пахло пудрой и лаком для волос. Несколько девушек сидели перед зеркалами, нанося макияж, и при появлении Кристины обернулись. — О, Крис вышла в выходной! — воскликнула одна из них, рыжеволосая и веснушчатая, с пирсингом в носу. — Это что за красавчик с тобой? — Новенький, — коротко ответила Кристина. — Моя задача сделать из него конфетку за несколько дней. Так что не отвлекайте. — Удачи, — хмыкнула рыжеволосая, окидывая Минхо взглядом. — Он дрожит, как осиновый лист. — Перестанет, — отрезала Кристина и повела парня дальше. Она показала ему раздевалку для персонала, длинный ряд шкафчиков с номерами вместо имён, душевые кабины, небольшую комнату отдыха с диваном и кофемашиной. Всё выглядело чистым, ухоженным, почти уютным, но Минхо не покидало ощущение, что он находится внутри хорошо отлаженного механизма, где каждая деталь выполняет свою функцию. И он сам просто новая деталь, которую вкручивают в нужное место. — Вот твой шкафчик, — Кристина указала на ячейку под номером семнадцать. — Ключ всегда носи с собой. Здесь будешь хранить личные вещи, одежду, всё, что не должно попадаться на глаза гостям. Форму получишь у кастелянши, она придёт завтра утром. А пока будешь ходить в своём, но это ненадолго. Она повернулась к парню и скрестила руки на груди, принимая ту особую позу, которая означала: сейчас начнётся серьёзный разговор. — Теперь вопросы. Отвечай честно, от этого зависит, сколько времени мне придётся тебя готовить. Минхо кивнул, сглатывая ком в горле. — Сколько тебе лет? — Двадцать три. — Пол свой, я так понимаю, знаешь? — Мужской, — ответил парень, и щёки снова залились румянцем. Кристина усмехнулась, но как-то по-доброму. — Я не про биологию, милый. Я про то, с кем ты спишь. Мужчины, женщины, все подряд? — Мужчины, — выдавил Минхо, чувствуя, как горят уши. — Только мужчины. У меня... у меня есть партнёр. Хёнджин. Мы вместе уже пять лет. — Это тот блондин, с которым ты приехал? Управляющий? — Да. Девушка вздохнула, и в её глазах мелькнула та самая тень, которую Минхо заметил ещё в холле. Искренняя, неподдельная жалость. — Плохо дело, — произнесла она тихо. — Работать в одном клубе с любимым человеком... это тяжело. Очень тяжело. Вы будете видеть друг друга каждый день, но не сможете быть вместе. Он будет смотреть, как ты уходишь в приватные комнаты с гостями. Ты будешь знать, что он знает. Это ломает людей, даже самых сильных. Минхо не нашёлся с ответом. Он и сам думал об этом, но гнал мысли прочь, потому что если бы позволил себе осознать весь ужас ситуации, то, наверное, сошёл бы с ума прямо там, в отеле. — Ладно, — Кристина встряхнула головой, и кудри рассыпались по плечам, — оставим философию. Теперь самое важное, слушай внимательно и не вздумай врать. У тебя был анальный секс? Вопрос ударил, как пощёчина. Минхо открыл рот, потом закрыл. Кровь прилила к щекам, потом отлила, оставив бледность. — Я... да. Был. С Хёнджином. Несколько раз. — Принимающая сторона? — Что? — Ты был снизу? Парень зажмурился, мечтая провалиться сквозь мраморный пол. Где-то в глубине души голос отца читал проповедь о грехе содомском, и каждое слово жгло, как калёное железо. — Да, — прошептал он. — Хорошо, уже легче, хоть какое-то представление имеешь. А минет? Делал? — Нет. — Совсем? — Совсем. Никогда. Даже не... даже не думал об этом. Кристина покачала головой и тяжело вздохнула, уперев руки в бока. — Матерь Божья, — пробормотала она по-испански. — Ты совсем зелёный. Двадцать три года, а опыта — кот наплакал. Тебе будет тяжело. Очень тяжело. Первые клиенты — это всегда стресс, а для тебя особенно. — Я справлюсь, — сказал Минхо, и голос прозвучал гораздо увереннее, чем он себя чувствовал. — Конечно, справишься. У тебя нет выбора. — Кристина взяла его за плечи и заглянула в глаза. — Послушай меня, мальчик. Я не буду тебе врать. Не буду говорить, что работа здесь — это весело и приятно. Это не так. Здесь мерзко, иногда — отвратительно. Но чем быстрее ты научишься делать всё правильно, тем быстрее выберешься. Чем лучше работаешь — тем меньше срок. Запомни это. Это единственное, что помогает не сойти с ума. Она отпустила его и оглянулась. — Так, всё. Теория закончена, теперь практика. Поскольку ты стеснительный донельзя, а мне не нужны лишние зрители, пойдём в отдельную комнату. Я взяла кое-что из игрушек. Кристина подхватила небольшую сумку, стоявшую у стены, и направилась к двери. Минхо поплёлся следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ему казалось, что он идёт на казнь. Маленькая комната, куда они вошли, была обставлена скромно: узкая кушетка у стены, стул, небольшой столик, на котором Кристина разложила принесённое. Фалоимитаторы разных размеров, от маленького, изогнутого, до большого, с текстурой, имитирующей вены. Смазка в бутылочке с дозатором. Влажные салфетки. Маленькое полотенце. Минхо замер у двери, не в силах отвести взгляд от этого натюрморта. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Он столько раз слышал о таких вещах, шёпотом, с отвращением, как о чём-то грязном и запретном. И теперь ему предстояло... это. Своими руками. Своим ртом. — Садись, — Кристина указала на стул. — Не стой столбом. Начнём с самого сложного. Минет. Парень сел, но ноги не держали. Ладони вспотели, дыхание сбилось. Девушка поставила перед ним фалоимитатор среднего размера, реалистичного телесного цвета, закреплённый на подставке с присоской. Он стоял вертикально, и Минхо не мог заставить себя посмотреть на него прямо. — Итак, слушай теорию, — Кристина села напротив и закинула ногу на ногу. — Главное правило: никаких зубов. Если коснёшься зубами — клиенту будет больно, а тебе не заплатят или заплатят меньше. Язык работает постоянно, обволакивает, скользит. Губы смыкаются плотно, создавая вакуум. Дышишь через нос. Если начинается рвотный рефлекс — останавливаешься, делаешь пару глубоких вдохов, двигаешься дальше. Не геройствуй. Если вырвет на клиента — вычтут из зарплаты, и это будет самый лёгкий исход. Она говорила спокойно, буднично, как будто объясняла правила дорожного движения. И от этого обыденного тона Минхо становилось ещё страшнее. — Глубина проникновения зависит от клиента. Некоторые хотят, чтобы ты заглотил до основания. Некоторые предпочитают, чтобы ты работал только с головкой. Выясняй заранее. Если клиент молчаливый — смотри на реакцию. Стоны, дыхание, движение бёдер. Тело само подскажет, что ему нравится. — Я не... я не смогу, — прошептал Минхо, и слова дались с таким трудом, словно каждое весило тонну. Кристина посмотрела на него долгим взглядом. Потом подалась вперёд и накрыла его дрожащую ладонь своей — тёплой, мягкой, с длинными пальцами. — Сможешь, — произнесла она негромко, но твёрдо. — У тебя нет выбора. Я знаю, это звучит жестоко, но это правда. Ты здесь не для того, чтобы наслаждаться. Ты здесь, чтобы выжить и выбраться. И чем лучше ты будешь делать свою работу, тем короче будет твой срок. Понимаешь? Парень кивнул дёргано, словно марионетка, и взгляд его упал на фалоимитатор. Простой кусок силикона, холодный, безликий, неживой. Но почему-то именно он вызывал сейчас животный, парализующий ужас. — Представь, что это просто еда, — тихо сказала Кристина, убирая руку. — Странная на вкус, не очень приятная, но еда. Ты же ел что-то невкусное в своей жизни? Овощи, которые терпеть не мог, но мама заставляла? Вот представь, что это брокколи. Отвратительно, но нужно. Давай, просто попробуй. Минхо закрыл глаза и попытался вызвать в памяти вкус варёной капусты, которую ненавидел с детства. Не помогло, потому что даже самая мерзкая еда была просто едой, а это... это было чем-то принципиально иным. Чем-то, что в его картине мира существовало только в тёмных, постыдных уголках, куда он никогда не заглядывал. — Я не могу, — повторил он, и голос сорвался. — Не могу. — Можешь, — Кристина поднялась и встала рядом. — Я буду помогать. Не бойся, я рядом. Никто тебя не осудит. Здесь никто не осуждает. Здесь каждый через это прошёл. Парень открыл глаза и посмотрел на девушку. В её тёмных глазах не было ни насмешки, ни брезгливости. Только усталое понимание и что-то похожее на сострадание. По совету девушки он сел перед стулом на колени, чтобы было более удобно и наклонился. Первое прикосновение губ к силикону было... отвратительным. Холодный, скользкий, пахнущий чем-то медицинским. Минхо зажмурился и попытался сделать то, что говорила Кристина, обхватить губами, скрывая зубы. Язык коснулся поверхности, и во рту появился привкус резины. Рвотный рефлекс сработал мгновенно. Горло сжалось, желудок подпрыгнул к самому горлу, и парень, отшатнувшись, закашлялся. На глазах выступили слёзы. — Тихо-тихо, — Кристина положила ладонь на его затылок. Пальцы мягко погладили волосы, жест был настолько неожиданным, настолько материнским, что Минхо всхлипнул. — Всё нормально. С первого раза ни у кого не получается. Дыши глубже. Давай ещё раз. Медленнее. Он попробовал снова. И снова закашлялся. И снова. И снова. К четвёртой попытке горло немного привыкло, но рвотный рефлекс всё равно срабатывал стоило силикону коснуться нёба, и желудок скручивало спазмом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной, дыхание сбивалось, а Кристина всё стояла рядом и гладила по голове, приговаривая что-то успокаивающее то ли по-английски, то ли по-испански, Минхо не разбирал. — Молодец, — доносилось до него сквозь пелену отвращения. — Хорошо. Ещё немного. Вот так. Не спеши. Ты справляешься. Через час мучений наметился первый, едва заметный прогресс. Парень научился контролировать дыхание, вдыхал через нос, когда отстранялся, и задерживал дыхание, когда наклонялся. Глубина оставалась минимальной, буквально несколько сантиметров, но даже это далось ценой огромных усилий. — На сегодня хватит, — объявила Кристина, забирая фалоимитатор. — Для первого раза — неплохо. Завтра продолжим. Сейчас отдохни, выпей воды, приведи себя в порядок. Вечером начнём вторую часть — анальная подготовка. — Я знаю, как готовить себя, — хрипло ответил Минхо, вытирая рот тыльной стороной ладони. Горло саднило, как после долгого крика. — Знать — одно. Делать правильно — другое. Я покажу тебе пару приёмов, которые помогут избежать боли и травм. Клиенты редко бывают нежными, а твоё тело — твой инструмент. Если инструмент сломается, ты не сможешь работать. Так что слушай и запоминай. Следующие несколько дней слились в один бесконечный, изматывающий марафон. Каждое утро Кристина забирала Минхо из его комнаты и вела в тот самый маленький кабинет, где учила всему, что должен уметь сотрудник «Wellcum». Техника минета, они повторяли её снова и снова, пока горло не привыкло, пока рвотный рефлекс не притупился, пока парень не научился контролировать глубину, не задумываясь. Потом техника анальной подготовки: как использовать смазку, чтобы не травмироваться; как расслаблять мышцы, чтобы проникновение было менее болезненным; как дышать в момент входа; какие позы самые безопасные для начинающего. Кристина учила его и другим вещам. Как соблазнять, не просто смотреть на клиента, а создавать иллюзию желания. Как улыбаться «правильной» улыбкой, не слишком широкой, не слишком скромной, обещающей, но не вульгарной. Как поддерживать разговор, если гость хочет поговорить, и как молчать, если гость хочет тишины. Как распознавать опасных клиентов, тех, кто может причинить боль, нарушить границы, отказаться платить. Как ставить блоки, физические и эмоциональные, чтобы то, что происходит в приватной комнате, оставалось там и не проникало в душу. — Самое главное, — сказала Кристина однажды вечером, когда они сидели в комнате отдыха с чашками остывшего кофе, — не теряй себя. То, что ты делаешь, это роль. Маска. Ты играешь персонажа по имени Лино. Но внутри ты всё ещё Минхо, не забывай этого. Если потеряешь себя — пропадёшь. Растворишься в этой роли, и тогда уже не выберешься. Парень слушал и кивал, хотя внутри всё протестовало. Ему хотелось кричать, что он не хочет играть никакую роль, не хочет носить маску, не хочет становиться «Лино». Он хотел быть просто Минхо, тем самым парнем из Сеула, который любил танцевать, любил Хёнджина и верил, что мир большой и добрый. Но того Минхо больше не существовало. Оставалось только учиться жить в новой реальности, где каждый вечер нужно становиться кем-то другим. День первого клиента наступил неожиданно, хотя Минхо знал, что он приближается. Знал по тому, как Кристина стала меньше критиковать и больше подбадривать. По тому, как Банчан однажды остановился рядом и окинул его долгим, оценивающим взглядом. По тому, как Хёнджин, встречая его после «уроков», отводил глаза и говорил что-то невнятное. Вечер начался как обычно: янтарный свет, музыка, полуобнажённые сотрудники, гости в дорогих костюмах. Минхо стоял у барной стойки в своей новой форме, кожаных шортах, которые неприятно врезались в бёдра, и жилетке на голое тело, и чувствовал себя так, словно вышел на сцену в театре абсурда. Голубые линзы, которые Хван заставил надеть, делали мир чужим и ненастоящим. Клиента привёл сам Хёнджин. Мужчина средних лет, в сером костюме и с залысинами на лбу. Пахло от него дорогим одеколоном и сигарами. Лицо было обычным, незапоминающимся, такое увидишь в толпе и тут же забудешь. Но Минхо запомнил. Слишком сильно колотилось сердце, чтобы забыть хоть одну деталь. — Это Лино, — представил его управляющий, и голос прозвучал ровно, профессионально. Только пальцы, сжимавшие планшет, побелели, выдавая внутреннее напряжение. — Один из наших новых сотрудников. Думаю, он вам понравится. Гость окинул парня взглядом, тем, которого Минхо уже научился бояться за дни обучения. Оценивающим, раздевающим, прикидывающим. Кивнул. — Пойдём. Приватная комната встретила приглушённым светом и запахом лаванды. Минхо вошёл туда на негнущихся ногах, чувствуя, как дрожат пальцы, как пересыхает во рту, как бешено колотится сердце где-то в районе горла. Клиент закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Дальнейшее запомнилось обрывками. Сначала был минет, на этот раз не с силиконовой игрушкой, а с живым человеком. Тёплая плоть, запах, вкус, всё было не так, как на тренировках. Рвотный рефлекс сработал дважды, но клиент, к счастью, оказался терпеливым. Потом последовала подготовка, которую Минхо провёл сам, дрожащими пальцами, стараясь вспомнить всё, чему учила Кристина. А потом сам акт. Толчки, стоны, шлепки тел. Парень лежал на спине, глядя в потолок, и считал секунды, как учили. Отстранённо, механически, не позволяя себе чувствовать. Сценарий «пассивный новичок» самый безопасный для первого раза. Когда всё закончилось, гость оделся, бросил на тумбочку несколько купюр и вышел, не сказав ни слова. Дверь закрылась, и в комнате повисла тишина — глубокая, звенящая, невыносимая. Минхо остался лежать на кровати, всё ещё чувствуя внутри липкую, тёплую жидкость. Тело болело не сильно, Кристина хорошо подготовила, но боль была не физической. Где-то в груди, в том месте, где раньше жила надежда, теперь была пустота. И эта пустота болела так, как не болело ничто и никогда. Слёзы подступили незаметно. Сначала просто влага в уголках глаз. Потом одна капля, скатившаяся по виску в волосы. А потом целый поток, который невозможно было остановить. Минхо свернулся в позу эмбриона, прижав колени к груди, и зарыдал беззвучно, судорожно, сотрясаясь всем телом. Он плакал об отце, который никогда не должен узнать, кем стал его сын. О матери, которая молится за него каждое воскресенье и не подозревает, что её молитвы не доходят до небес. О сестре, которая, должно быть, всё ещё верит, что старший брат покоряет мировую сцену. О Хёнджине, который был рядом, но стал так далёк. О себе самом — о том мальчике, который когда-то стоял перед зеркалом в сеульской студии и мечтал о великом будущем. Дверь открылась. Минхо не услышал шагов, ковёр глушил звуки, но почувствовал, как матрас прогнулся под чужим весом. Тёплая рука легла на плечо, и мягкий голос Крис произнёс: — Тише. Тише, малыш. Всё закончилось. Парень не мог ответить, рыдания душили, превращая слова в бессвязные всхлипы. Девушка не настаивала. Она просто сидела рядом, гладя его по взмокшим волосам, и говорила что-то успокаивающее, неважно, что именно, потому что смысл терялся за интонацией: тёплой, мягкой, почти колыбельной. — Первый раз всегда такой, — шептала Кристина, и её пальцы вычерчивали успокаивающие круги на спине парня. — У всех. Ты справился. Ты молодец. Это было отвратительно, знаю. Но ты выдержал. А теперь будет легче. Со временем станет легче. Обязательно станет. — Я не хочу, — всхлипнул Минхо, давясь слезами. — Я не хочу, чтобы становилось легче. Я хочу, чтобы это прекратилось. Я не хочу быть... таким. Я не хочу, чтобы чужие люди трогали меня. Это грязно. Это мерзко. Я сам теперь грязный и мерзкий. — Ты не грязный, — Кристина развернула его к себе и заглянула в заплаканные, покрасневшие глаза. Лицо девушки было серьёзным, и в тёмных зрачках стояла та самая боль, которую Минхо видел там с первой встречи. — Слушай меня внимательно. То, что с тобой делают, не делает тебя грязным. Грязные те, кто это устроил. Те, кто держит нас здесь. А ты — жертва. Ты делаешь то, что должен, чтобы выжить. Это не позор. Это война. А на войне иногда приходится делать страшные вещи. — Я не хочу такой войны, — прошептал парень, вытирая лицо простынёй. — Никто не хочет, но она у нас есть. И мы будем сражаться. Каждый день, каждый час, каждый раз, когда встаём с этой кровати и идём дальше. Она обняла его крепко, по-сестрински, и Минхо заплакал снова, но теперь слёзы были другими, не такими горькими. Как будто часть боли ушла в это объятие, в тёплые руки почти незнакомого человека, который почему-то не стал равнодушным. После смены Минхо шёл по коридору, чувствуя себя пустой оболочкой. Ноги двигались автоматически, глаза смотрели в одну точку, в голове не было ни одной связной мысли, только гул, как от далёкой автострады. Он не помнил, как добрался до кабинета управляющего. Очнулся, только когда упёрся лбом в холодное дерево двери. Хёнджин сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. При виде Минхо он вскочил так резко, что кресло откатилось к стене. Лицо управляющего исказилось болью, словно он не видел самого дорогого человека, а смотрел в зеркало собственной вины. — Минхо... Парень ничего не ответил. Он просто подошёл и упал в объятия Хёнджина, вжимаясь лицом в плечо, в чёрную водолазку, пахнущую тем самым парфюмом, который когда-то был запахом дома. Ноги подкосились, и управляющий едва удержал его, обхватывая обеими руками, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что Минхо рассыплется на куски. Слёзы потекли снова, беззвучные, горячие, бесконечные. Хёнджин не говорил ни слова. Он просто держал и гладил по спине, по волосам, по плечам, а потом начал целовать. Каждую слезинку на щеках. Каждую мокрую дорожку на висках. Каждую дрожащую ресницу. Поцелуи были лёгкими, почти невесомыми, как прикосновение крыльев бабочки, но в каждом чувствовалась такая всепоглощающая, такая беспомощная любовь, что Минхо разрыдался ещё сильнее. — Я здесь, — шептал Хёнджин между поцелуями, и голос дрожал. — Я рядом, я всегда рядом. Прости меня. Прости, что втянул тебя в это. Прости, что не смог защитить. Прости за всё. Только держись. Пожалуйста, держись. Я не смогу без тебя. — Я держусь, — ответил Минхо, и собственный голос показался ему чужим, глухим, лишённым жизни. — Но я не знаю, сколько ещё смогу. Они просидели так до рассвета. В кабинете, на узком диване, сплетённые в единый клубок боли и отчаяния. Хёнджин целовал его виски, щёки, кончик носа, уголки губ без страсти, без требований, просто чтобы напомнить: «Ты жив. Я жив. Мы всё ещё вместе». А Минхо постепенно затихал, и слёзы сменялись сухими, беззвучными всхлипами. Через несколько дней был второй клиент. Потом третий. Потом четвёртый. Каждый раз сценарий повторялся: Минхо шёл в приватную комнату с прямой спиной и маской спокойствия на лице. Делал свою работу, теперь уже лучше, увереннее, почти профессионально. Возвращался в кабинет Хёнджина. Падал в его объятия. Плакал, пока управляющий целовал его мокрые щёки, шепча что-то успокаивающее. А потом, в какой-то момент, слёзы закончились. Это случилось не в один день и не в одну неделю. Просто однажды Минхо вернулся после смены, сел на диван в кабинете и понял, что плакать больше нечем. Внутри была пустота, Хёнджин заметив это, коснулся его лица, но парень не дрогнул. Просто сидел и смотрел в одну точку, не чувствуя ничего. — Минхо? — позвал управляющий, в голосе прозвучал страх, смешанный с надеждой. — Ты... как? — Нормально, — ответил парень, это была почти правда. — Уже нормально. И это было самым страшным, потому что «нормально» означало, что он привык. Что работа, от которой его тошнило всего месяц назад, стала рутиной. Что тело научилось действовать без участия души. Что голубые линзы, кошачьи ушки, дежурные улыбки, всё это стало частью его, проросло в него, как корни сорняка в заброшенном саду. Так рождался «Лино». А где-то глубоко внутри, под слоями защитной брони, ещё жил Минхо, тот мальчик из Сеула, который любил танцевать. Но с каждым днём, с каждым клиентом, с каждой ночью в чужой постели его голос становился всё тише. Пока не затих совсем. Кристина ушла через полтора года, выплатила долг и исчезла, оставив после себя только шкафчик с одиноко забытой серёжкой и короткую записку: «Береги себя, мальчик. Ты сильнее, чем думаешь». Минхо хранил эту записку под матрасом ещё долго, иногда перечитывая перед сном. Она помогала совсем чуть-чуть, но помогала. А Хёнджин менялся. Не сразу. Постепенно, как камень, сточенный водой. С каждым месяцем его плечи становились сутулее, взгляд тяжелее, улыбка реже. Он всё так же ждал Минхо после смены, всё так же обнимал его молча, но в этих объятиях больше не было прежней нежности. В них появилось что-то другое, собственническое, почти агрессивное. Как будто управляющий не утешал любимого человека, а утверждал право на то, что считал своим. И Минхо не мог его винить, потому что вина лежала на них обоих или ни на ком. В этой клетке, построенной Банчаном, все были жертвами, даже те, кто держал ключи.