Wellcum

Это случилось примерно через месяц после первого клиента. Минхо уже начал привыкать к рутине: вечерняя смена, полумрак приватных комнат, чужие руки, чужие тела, чужие деньги на тумбочке. Он всё ещё плакал после каждой смены, уткнувшись в плечо Хёнджина, но слёзы стали скупее, а истерики короче. Организм адаптировался к тому, к чему душа адаптироваться отказывалась. В тот вечер Банчан появился в клубе без предупреждения. Никаких звонков, никаких предварительных распоряжений, просто в какой-то момент мелодичный перезвон дверного колокольчика возвестил о прибытии гостя, и через секунду все сотрудники в главном зале напряглись, как струны, натянутые до предела. Владелец вошёл своей обычной походкой, неторопливой, вальяжной, с той особой грацией хищника, который никуда не спешит, потому что знает: добыча сама придёт в его зубы. Серый костюм сидел безупречно, серебристые виски блестели в янтарном свете, а холодные глаза сканировали помещение с цепкостью, от которой у Минхо мгновенно пересохло во рту. Хёнджин, стоявший у барной стойки с планшетом в руках, выпрямился, как солдат, заслышавший шаги генерала. Лицо управляющего побледнело, Минхо видел это даже с другого конца зала, а пальцы, сжимавшие край планшета, побелели от напряжения. — Мистер Бан, — произнёс Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — мы не ожидали вас сегодня. Я не подготовил отчёты за неделю, но могу сделать устную сводку прямо сейчас. — Расслабься, Хван, — Банчан отмахнулся, даже не взглянув на управляющего. Внимание было приковано к другому. — Я приехал не за отчётами. Я приехал... познакомиться поближе с твоим протеже. Взгляд владельца остановился на Минхо, и парень почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, который невозможно спутать ни с чем другим, парализующий страх. За месяц работы в клубе он видел Банчана несколько раз, но всегда на расстоянии, владелец проходил в кабинет Хёнджина, беседовал о чём-то за закрытыми дверями и исчезал, не удостоив сотрудников даже мимолётным взглядом. Теперь же этот взгляд был направлен прямо на Минхо, и в нём читалось выражение, которое парень научился распознавать в глазах клиентов: интерес. Не деловой, не вежливый, а собственнический, оценивающий. — Подойди, — произнёс Банчан, и это не было просьбой. Минхо сглотнул и заставил себя сдвинуться с места. Каждый шаг давался с усилием, словно воздух вокруг сгустился в патоку. Краем глаза парень заметил, как Ева прижала ладонь к груди, а Хёнджин не двигался, застыл у бара, белый как полотно, и только желваки ходили ходуном под бледной кожей. — Ближе, — скомандовал владелец, когда дистанция сократилась до метра. Минхо сделал ещё шаг и оказался на расстоянии вытянутой руки. Теперь он чувствовал запах парфюма, и этот запах почему-то пугал больше, чем всё остальное. Потому что пахло властью, па́хло человеком, который может сделать с ним всё, что захочет, и ему ничего за это не будет. Банчан поднял руку и коснулся лица парня. Кончики пальцев скользнули по скуле, очертили линию челюсти, задержались на подбородке, приподнимая его, заставляя смотреть прямо в светлые, прозрачные глаза. — Красивый, — констатировал владелец, и слово прозвучало не как комплимент, а как вердикт. — Действительно красивый. У тебя отличный вкус, Хван. Я помню, как ты уговаривал меня оставить его в клубе, а не отправлять в Неваду. Кажется... — он усмехнулся, — ты был прав. Такой товар должен быть на витрине, а не в подсобке. Минхо вздрогнул. Слово «товар» ударило наотмашь, хотя он слышал его уже десятки раз, от клиентов, от коллег, от самого Хёнджина в минуты отчаяния. Но услышать это от Банчана, произнесённое таким будничным, почти ласковым тоном, было всё равно что получить пощёчину. — Сегодня, — продолжил владелец, убирая руку и обращаясь уже к управляющему, — я хочу опробовать нового сотрудника лично. Скажем так: провести инспекцию качества. Надеюсь, ты не возражаешь? Вопрос был риторическим. Хёнджин открыл рот, потом закрыл. На лице отразилась такая мука, такое бессильное отчаяние, что Минхо, увидев это, почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Конечно, сэр, — выдавил управляющий, голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Восьмая комната свободна. — Чудесно. — Банчан повернулся к Минхо и впервые улыбнулся. — Идём, Лино. Не заставляй меня ждать. Парень бросил последний взгляд на Хёнджина, безмолвный, полный ужаса, и последовал за владельцем в восточное крыло. Восьмая комната встретила их приглушённым бордовым светом и запахом лаванды. Минхо переступил порог и замер. Он никогда не был в этой комнате раньше, но слышал о ней от Кристины. «Если Банчан ведёт тебя в восьмую — молись», — сказала она однажды. И теперь парень понял, что значили эти слова. Вдоль стен тянулись стеллажи с аккуратно разложенными предметами: кожаные маски, наручники, шёлковые шнуры, прищепки с регулируемым натяжением, вибраторы всех форм и размеров, фаллоимитаторы из мягкого силикона и холодного стекла. В углу стояло устройство, назначение которого Минхо даже не смог определить, что-то металлическое, с ремнями и подушками, похожее на гинекологическое кресло, только гораздо более зловещее. В центре, на возвышении, громоздилась огромная кровать с балдахином, застеленная алым шёлком. Всё это выглядело как декорация к фильму ужасов. И Минхо предстояло сыграть в нём главную роль. — Раздевайся, — произнёс Банчан, закрывая дверь на замок. Парень замер, пальцы, потянувшиеся было к пуговицам жилетки, дрожали так сильно, что он не мог справиться с первой же застёжкой. А потом внутри что-то сломалось, стена, которую он выстраивал месяц дала трещину, и через неё хлынул страх. Не профессиональный, контролируемый страх, который можно обернуть в маску покорности, а дикий, животный, парализующий ужас. — Пожалуйста, — прошептал Минхо, и голос сорвался. — Пожалуйста, не надо. Банчан, снимавший пиджак, остановился. Бровь приподнялась, рисуя на лице выражение лёгкого, почти академического интереса. — Что ты сказал? — Пожалуйста... — повторил парень, из глаз брызнули отчаянные слёзы. — Не трогайте меня. Я сделаю всё, что вы скажете... я буду работать... я отработаю долг... только, пожалуйста, не прикасайтесь ко мне. Не вы. Я не могу... я не... Он осёкся, давясь рыданиями. Плечи затряслись, ноги подкосились, и Минхо опустился на колени прямо на холодный пол, прижимая ладони к лицу, словно пытаясь спрятаться от реальности, которая наваливалась со всех сторон. Банчан смотрел на него долго и молча. А затем медленно, почти лениво приблизился и опустился на корточки, оказываясь на одном уровне с плачущим парнем. Тонкие пальцы ухватили подбородок и заставили поднять лицо. Взгляд владельца скользнул по мокрым щекам, по дрожащим губам, по красным, воспалённым глазам и вдруг изменился. В нём появилось что-то новое. Голод. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя сейчас? — произнёс он, и голос прозвучал ниже, глубже, с той самой хрипотцой, которая выдавала возбуждение. — Я вижу не слабость. Я вижу красоту. Твои слёзы — настоящие, не наигранные, не те, которыми вы тут разбрасываетесь перед клиентами, чтобы выбить чаевые побольше. Они искренние и от этого — бесценные. Большой палец стёр слезу с левой щеки, и жест этот был почти нежным. Почти. — Я люблю слёзы, Лино, — продолжил Банчан, наклоняясь ближе, так что дыхание коснулось мокрой кожи парня. — Люблю, когда человек передо мной теряет контроль. Когда маска сползает и обнажается то, что под ней — страх, боль, отчаяние. Это возбуждает гораздо сильнее, чем любая голая плоть. Ты понимаешь? Минхо не понимал. Он вообще перестал что-либо понимать, потому что мозг отключился, уступив место чистому, незамутнённому инстинкту выживания. А инстинкт подсказывал только одно: не сопротивляться. Сопротивление сделает хуже. Сопротивление разозлит. — Встань, — велел владелец, поднимаясь. Парень подчинился. Ноги всё ещё дрожали, но колени каким-то чудом держали. Слёзы продолжали течь, хотя рыдания стихли, превратившись в беззвучные, судорожные всхлипы. — А теперь раздевайся, не торопись. Я хочу видеть каждое движение. И Минхо разделся, потому что выбора не было. Потому что где-то там, за стенами клуба, существовала его семья, молящаяся за сына каждое воскресенье. И Банчан мог уничтожить их одним письмом, одним звонком, одним нажатием кнопки. Эта мысль была единственным, что удерживало парня от того, чтобы просто рухнуть на пол и не вставать. Жилетка упала на пол, за ней последовали кожаные шорты. Плавки, последний клочок ткани, отделявший его от полной наготы, соскользнули вниз, и Минхо остался стоять перед владельцем обнажённым, дрожащим, с мокрыми дорожками на лице. Свет бордовых ламп окрашивал смуглую кожу в оттенки меди, тени пролегли под ключицами, на рёбрах, в изгибе талии. И в этом свете парень выглядел хрупким, беззащитным, почти нереальным, как фарфоровая статуэтка, которую одно неосторожное движение может разбить вдребезги. — Прекрасно, — выдохнул Банчан, и в этом слове было столько же восхищения, сколько и собственнического торжества. — Иди ко мне. Дальнейшее запомнилось Минхо обрывками, как всегда бывает в моменты сильнейшего стресса, мозг отключает память, чтобы защитить психику от непоправимого ущерба. Прикосновения, много прикосновений. Губы, скользящие по шее, по ключицам, по груди. Язык, обводящий затвердевшие соски. Пальцы, исследующие каждый изгиб тела, каждую впадинку, каждую родинку. Банчан не использовал игрушки, в ту ночь он обошёлся без своего арсенала, но опыт, знание человеческого тела, его умение находить самые чувствительные точки и играть на них, как на музыкальном инструменте, оказались страшнее любых приспособлений. Парень лежал на алых простынях, глядя в тёмный потолок, и тело предавало его. Предавало самым подлым, самым унизительным образом — отвечая на стимуляцию вопреки всем мольбам и слезам. Потому что нервные окончания не спрашивали разрешения. Потому что физиология не подчинялась морали. Потому что этот мужчина знал, как довести до пика даже того, кто рыдает и умоляет остановиться. Знал и использовал своё знание с той холодной, расчётливой уверенностью, которая была его визитной карточкой. Когда всё закончилось, Минхо лежал на смятых простынях, обессиленный, опустошённый, и слёзы всё ещё текли по вискам почти автоматические. Тело болело, но не от грубости. Банчан не был груб, по крайней мере, не в ту ночь. Он был... искусен и это пугало больше всего. Потому что где-то там, под слоями отвращения и ужаса, шевелилось нечто иное. Что-то тёмное, постыдное, запретное. Что-то похожее на желание. — Ты замечательный, — произнёс владелец, одеваясь. Голос звучал буднично, словно он только что не провёл час, выпивая душу из человека, находящегося в полной его власти. — Я не ошибся в тебе. У тебя дар, Лино, дар чувствовать. Не все здесь такие, большинство просто отрабатывают механику — вставить, вынуть, улыбнуться. А ты... ты горишь, даже когда плачешь. Особенно когда плачешь. Он бросил на тумбочку несколько крупных купюр и направился к двери. У порога обернулся. — Я буду приезжать. Регулярно. Надеюсь, ты не против. Дверь закрылась. Минхо остался один. Мысли путались, наслаивались одна на другую, образуя плотный, удушливый кокон. Отвращение. Страх. Стыд. И где-то на самом дне, куда он боялся заглядывать, тёмное, постыдное, пульсирующее возбуждение, которое не желало уходить. Потому что Банчан был первым клиентом, с которым Минхо не просто «перетерпел», с которым тело ответило. Не потому что парень этого хотел — он не хотел, отчаянно не хотел, каждой клеточкой души не хотел. И это предательство было страшнее всего, что случилось с ним за месяц работы в клубе. Позже, когда стресс немного отступил и мысли перестали метаться, как испуганные птицы, Минхо лежал в своей каморке на узкой кровати и пытался разложить произошедшее по полочкам. Это было мучительно, как ковырять незажившую рану. Но необходимо. Банчан не сделал ему больно. Не унизил, по крайней мере, не так, как он ожидал. Не растоптал. Он... соблазнил. Да, именно это слово подходило лучше всего. Соблазнил человека, который был в его полной власти, который не мог отказать, который плакал и умолял не прикасаться. В этом было что-то глубоко, фундаментально неправильное — использовать опыт и харизму, чтобы вызвать физический отклик у того, кто морально не готов, кто напуган, кто связан по рукам и ногам, но Банчан использовал и преуспел. И теперь Минхо лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри разрастается страх. Не перед владельцем, перед самим собой. Потому что теперь он знал: с этим мужчиной его тело будет отвечать каждый раз. И он ничего не сможет с этим поделать. — Я хочу его, — прошептал парень в пустоту, слова прозвучали как признание в преступлении. — Я хочу его. И я боюсь. Он хотел его, хотел его руки, его голос, его умение доводить до грани, за которой рассудок отключается и остаётся только чистое наслаждение. Хотел, несмотря на всё, что этот человек сделал с ним и с Хёнджином. Несмотря на контракт, на шантаж, на три года рабства, которые маячили впереди. Несмотря на слезы, которые всё ещё жгли глаза. Это было неправильно. Грешнее всего, что Минхо когда-либо делал, грешнее даже самой работы в клубе, потому что работа была подневольной, вынужденной, а это... это было желание. Настоящее. И от осознания собственной порочности хотелось выть. Он не пошёл к Хёнджину в ту ночь. Впервые за месяц не пришёл в кабинет управляющего, чтобы упасть в объятия и выплакать очередную порцию боли. Потому что как бы Минхо объяснил то, что чувствовал? Как бы признался человеку, которого любил (или думал, что любил, или убеждал себя, что всё ещё любит), что тело предало его с тем, кто разрушил их жизни? Что он хочет повторить это снова? Нет. Невозможно. Хёнджин не поймёт. Хёнджин взорвётся, расколотит мебель, напьётся, наговорит гадостей, а потом будет плакать и просить прощения. И этот цикл повторится снова и снова, как повторялся последние недели, потому что управляющий уже начал меняться, медленно, незаметно, но неумолимо. Взгляд становился тяжелее, объятия собственническими, а слова колючими, как осколки стекла. Он ревновал. Бешено, отчаянно, болезненно ревновал к каждому клиенту, к каждому гостю, к каждому, кто смел прикоснуться к тому, кого Хёнджин считал своим. И если он узнает, что Минхо не просто «перетерпел» Банчана, а... Нет. Парень закрыл глаза и попытался думать о чём-то другом. О Кристине, которая говорила: «Не теряй себя». Но даже воспоминания о танцах не помогали. Потому что перед глазами стояло лицо Банчана, холодное, красивое, с лёгкой полуулыбкой на тонких губах. И руки, умелые, знающие, уверенные. Голос, низкий, проникающий под кожу: «Ты горишь, даже когда плачешь. Особенно когда плачешь». Минхо резко сел на кровати и обхватил голову руками. Пальцы зарылись в тёмные волосы, сжались в кулаки, потянули, боль отрезвила, но лишь на мгновение. — Я ненавижу его, — произнёс парень вслух, пробуя слова на вкус. — Ненавижу за то, что он сделал с нами. Ненавижу за контракт. Ненавижу за шантаж. Ненавижу за то, что Хёнджин теперь смотрит на меня как на свою собственность. Ненавижу. Слова звучали пусто. Как заученная молитва, которую читаешь без веры. — Я хочу его, — прошептал Минхо следом, и эти слова были гораздо тише, но гораздо честнее. — Хочу то, что он заставил меня почувствовать. Я хочу его. И я ненавижу себя за это. Слёзы, уже другие, не те, что лились в восьмой комнате, а тихие, горькие, полные отвращения к самому себе покатились по щекам, смешиваясь с потом. Минхо сидел в темноте, раскачиваясь вперёд-назад, как ребёнок, который пытается сам себя убаюкать, и чувствовал, как внутри рушатся последние опоры. Эти мысли были невыносимы. Они жалили, как осы, забирались под кожу, отравляли всё, к чему прикасались. И Минхо, не выдержав, снова лёг и укрылся одеялом с головой, как делал в детстве, когда боялся темноты. Только теперь темнота была не снаружи. Она была внутри. Сон пришёл не скоро, а когда пришёл, Банчан снова был там, в обрывках сновидений, в тенях на стене, в отголосках собственного дыхания. И Минхо просыпался несколько раз за ночь, каждый раз чувствуя одно и то же: ужас пополам с желанием. Коктейль, который будет преследовать все последующие годы. Коктейль, который станет его проклятьем и его тайной, той самой, о которой он не расскажет никому. Единственным свидетелем его позора останется темнота этой душной каморки. И Минхо решил, что так будет правильно. Потому что признаться вслух означало сделать это реальным. А реальным это быть не должно.

***

Год в «Wellcum» изменил Минхо так, как не изменили бы десять лет обычной жизни. Он больше не вздрагивал от каждого прикосновения, не зажмуривался, когда чужие пальцы касались кожи, не чувствовал тошнотворного комка в горле при виде полуобнажённых тел, скользящих между столиками. Клубная форма, изредка аксессуары вроде ободков с ушками, которые так любили некоторые гости, стала привычной, как джинсы и футболка когда-то. Линзы он менял каждые две недели, не задумываясь, и голубой цвет уже не казался чужим. Это был цвет «Лино» и Лино был прав, когда ещё в самом начале решил, что настоящие глаза должны остаться спрятанными. Никто из клиентов не спрашивал, какой у него настоящий цвет радужки. Никого это не интересовало. Теперь он стоял у барной стойки, та же поза, что и в первый день: локоть на мраморной поверхности, в пальцах стакан с безалкогольным коктейлем, но всё было иначе. Плечи расслаблены, бёдра чуть развёрнуты, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы выглядеть надменным, но не высокомерным. Игра, ставшая второй натурой. Рядом, облокотившись спиной о стойку, стояла Кристина в кружевном комплекте цвета марсала и распахнутом шёлковом халате, который она то и дело поправляла, машинально, как поправляют домашнюю одежду. Крис всё ещё была здесь. Ещё полгода и она исчезнет, оставив после себя только пустой шкафчик и короткую записку, но пока что латиноамериканка оставалась единственным человеком, с которым Минхо мог позволить себе быть собой. Не полностью, нет полностью он не был собой даже перед зеркалом. Но хотя бы на пятьдесят процентов. — Видишь ту блондинку? — Кристина кивнула в сторону диванов, где высокая девушка с копной платиновых волос, уложенных в мягкие локоны, разговаривала с гостем в дорогом костюме. Её кружевной комплект был белоснежным, подчёркивающим загорелую кожу, и сидел с той безупречностью, которая выдавала индивидуальный пошив. Грудь — пышная, бёдра — округлые, талия — узкая, перехваченная тонкой золотой цепочкой. Идеальные пропорции. Идеальный типаж. — Вижу, — отозвался Минхо, делая глоток. — София, да? Она здесь дольше всех, кажется. — Дольше всех из нынешних, — подтвердила Крис. — И любимица Банчана. Знаешь, почему? Парень пожал плечами, хотя ответ был очевиден. София выглядела так, словно сошла с обложки журнала, который не решились бы положить на витрину, слишком откровенного, слишком вызывающего. Но Кристина покачала головой. — Не только из-за внешности, хотя она, конечно, шикарна. Банчан любит её, потому что она его идеальный товар и одновременно доказательство его... как бы это сказать... честности? — девушка усмехнулась, и в этой усмешке было столько же горечи, сколько и уважения. — София давно выплатила долг. Слышишь? Давно. Она могла уйти отсюда два года назад, но осталась. Минхо удивлённо приподнял бровь. Эта информация не укладывалась в его картину мира, где «Wellcum» был тюрьмой, из которой каждый мечтал сбежать при первой возможности. Остаться добровольно — зачем? Ради чего? — Вижу твоё лицо, — Крис тихо рассмеялась, отпивая из своего бокала что-то искристое и безалкогольное на вид, но с резким запахом спирта. — Тоже не понимаешь. Объясняю. Когда долг покрывается, ты начинаешь зарабатывать, по-настоящему. Процент от гостей, чаевые, бонусы за постоянных клиентов. Это уже не рабство. Это работа и к тому же, высокооплачиваемая работа. У Софии теперь собственный дом где-то в пригороде, новая машина кажется, она копит на «Порше» или просто ещё на какую-то безделушку, я не вникала. Парень перевёл взгляд на блондинку. Та смеялась над какой-то шуткой гостя, запрокидывая голову, и свет играл на её ключицах, присыпанных мерцающей пудрой. Она выглядела счастливой искренне или профессионально, Минхо различить уже не мог. Грань между этими состояниями стёрлась за год работы. — Значит, Банчан действительно выполняет условия? — спросил он, и голос прозвучал задумчиво, почти недоверчиво. — В этом смысле — да. — Кристина повернулась к нему и заглянула в лицо, прищурив тёмные глаза. — Он отвратительный человек. Холодный, расчётливый, жестокий, но он держит слово. Если в контракте написано, что долг покрывается работой, значит, так оно и будет. Он не обманывает в цифрах, не приписывает лишние проценты, если ты не нарушаешь правила. В этом его... профессиональная гордость, что ли, как у заводчика, который гордится чистотой породы. Он нас не обманывает — он нас выращивает. И когда ты становишься достаточно ценным, он предпочитает, чтобы ты оставался добровольно. Потому что добровольный сотрудник приносит больше прибыли, чем раб. Минхо обдумал её слова, и в груди заворочалось странное чувство — смесь надежды и отвращения. Надежды, потому что где-то там, в конце этого тоннеля, была жизнь, в которой он мог зарабатывать и выбраться. Отвращения, потому что сама мысль о добровольном пребывании в этом месте казалась чем-то невозможным, почти предательством по отношению к себе самому. — А ты? — спросил он тихо, повернувшись к Крис. — Почему ты здесь? Ты никогда не рассказывала. Девушка замолчала. Молчание длилось долго, так долго, что Минхо уже пожалел о своём вопросе. Но затем Кристина поставила бокал на стойку и, не глядя на него, заговорила: — У меня был парень. Диего. Мы встречались три года. Красивый, как дьявол, и такой же обаятельный. Я любила его так, что готова была луну с неба достать. А он... — она сделала паузу и сжала пальцы в кулак, — он любил казино. Играл, проигрывал, снова играл. Я не знала, пока однажды он не пришёл домой и не сказал, что должен крупную сумму. Очень крупную. И кредиторы не будут ждать. Кристина подняла глаза на Минхо, и в её взгляде стояла такая глубокая, застарелая боль, что парню захотелось отвести взгляд. За год работы здесь он научился смотреть в глаза чужой боли, не отворачиваясь. — Он продал меня, — продолжила девушка ровным, почти безэмоциональным голосом. — Буквально продал. Привёл сюда, подписал какие-то бумаги, поставил подпись за меня, я даже не поняла, что случилось, пока не стало слишком поздно. А когда поняла, было уже некуда бежать. Контракт, долг, угрозы, всё как у всех. — Ты могла обратиться в полицию, — сказал Минхо, и в голосе прозвучала та самая наивность, которую он ещё не полностью растерял. — Сказать, что тебя насильно удерживают. Тебе бы помогли. Крис тихо рассмеялась — горьким смехом. — Могла и помогли бы. Возможно. Но была одна деталь. Диего поставил на залог казино мой дом. Родительский дом, в котором я выросла, в котором жила моя мать, а до неё бабушка. Дом, который вот-вот должен был перейти мне по наследству. И если бы я просто сбежала, дом бы отобрали. Мать вышвырнули бы на улицу. Всё, что моя семья строила поколениями, пошло бы с молотка из-за долгов человека, которому я имела глупость доверять. Она замолчала, и тишина повисла между ними, как плотный туман. Минхо смотрел на неё и думал о том, как мало он знал эту женщину, которая полгода учила его выживать, и как много общего у них оказалось. Оба преданы теми, кого любили. Оба заперты в клетке, построенной на доверии. Оба расплачиваются за чужие грехи. — Поэтому я здесь, — подытожила Кристина, беря бокал и делая большой глоток. — Не потому что не могу уйти. А потому что если уйду слишком рано — потеряю всё, что когда-либо имело значение. А так, я выплачиваю долг, закрываю эту чёртову закладную, и когда выйду отсюда, дом будет моим. Полностью. И тогда... — её глаза сверкнули холодным, недобрым огнём, — тогда я найду Диего и посажу его. За мошенничество, за подделку подписи, за всё. А перед тем, как за ним захлопнется дверь тюремной камеры, я посмотрю ему в лицо и... — она усмехнулась, — нассу ему на физиономию. Прости за грубость, но это буквально. Минхо не выдержал и фыркнул. Смех вышел коротким, неожиданным даже для него самого, лёгкий, почти мальчишеский звук, который совершенно не вязался с обстановкой клуба, с янтарным полумраком, с полуобнажёнными телами вокруг. Крис посмотрела на него и тоже улыбнулась впервые за этот разговор по-настоящему. — Вот так-то лучше, — сказала она, толкая парня плечом. — А то ходишь вечно хмурый, как будто у тебя лимон во рту. Смейся иногда. Это помогает. Серьёзно. Я серьёзно говорю — смейся. Если перестанешь смеяться, это место сожрёт тебя с потрохами. — Постараюсь, — пообещал Минхо, и это слово прозвучало почти как клятва. Но смеяться становилось всё труднее, потому что где-то в кабинете, за мониторами, сидел Хёнджин и смотрел, как его любимый человек улыбается другому. И от этого взгляда, даже на расстоянии, даже не видя его, Минхо чувствовал, как внутри что-то сжимается. Созависимость — так это называла Крис. «Вы дышите друг другом, и это душит вас обоих», — сказала она однажды. И была права. Абсолютно права. Но осознавать правду и иметь силы что-то изменить разные вещи. У Минхо не было сил. Он тратил их все на то, чтобы просто прожить очередной день. Прошло ещё полгода. Кристина ушла тихо, без прощальных вечеринок и слёз, просто однажды её шкафчик оказался пуст, а на кровати Минхо лежала записка. «Береги себя, мальчик. Ты сильнее, чем думаешь». Парень хранил эту записку, иногда доставая, чтобы перечитать. Бумага истрепалась по краям, чернила поблёкли, но слова не теряли силы. Они были якорем — маленьким, хрупким, но всё же якорем в бесконечном море серых, одинаковых дней. А потом в клубе появился Мартин. Это было ранней весной, если можно говорить о весне в Лос-Анджелесе, где смена сезонов выражалась разве что в изменении температуры кондиционеров. Минхо стоял у барной стойки, дожидаясь начала вечерней смены, когда входная дверь открылась и в холл вошёл парень. Совсем молодой, на вид не больше двадцати, с пшеничными, торчащими во все стороны волосами, россыпью веснушек на переносице и светло-карими глазами, которые смотрели на окружающий разврат с той смесью ужаса и любопытства, которую Минхо слишком хорошо помнил по себе полуторагодовой давности. Вновь прибывший мялся у входа, сжимая в руках потрёпанный рюкзак, и выглядел настолько потерянным, что даже Ева, обычно равнодушная к новичкам, бросила на него заинтересованный взгляд. А затем к парню подошёл Хёнджин, с планшетом в руках и дежурной, ничего не выражающей улыбкой управляющего. — Мартин? — спросил он, сверяясь с данными на экране. — Двадцать один год, Таиланд. Проходил стажировку на кухне? — Д-да, сэр, — голос парня дрогнул, и Минхо заметил, как пальцы сильнее стиснули лямку рюкзака. — Но мне обещали должность бармена. Я хотел быть барменом. У меня есть опыт, я работал в баре в Бангкоке, и... — Здесь вакансия не бармена, — перебил Хёнджин, в голосе не было злости, только усталая констатация факта. — Здесь вакансия в зале. Твои внешние данные подходят. Рост, фигура, лицо. Гости будут довольны. Барменом работает Сэм, и он не собирается уходить. Так что либо ты принимаешь предложение, либо возвращаешься в агентство. Выбирай. Мартин замер. Минхо буквально видел, как в голове парня проносятся мысли, обрывки надежд, страхов, расчётов. Таиланд, откуда он приехал, остался где-то за океаном. Долг за колледж, неоплаченный семестр, письмо об отчислении, которое пришло три месяца назад. Бессонные ночи, когда он пытался найти работу, хоть какую-то, и натыкался на закрытые двери. Отчаянный звонок в агентство, которое обещало «трудоустройство в сфере обслуживания». И вот он здесь, в полумраке клуба, где полуобнажённые люди двигаются как в замедленной съёмке, а воздух пахнет лавандой и чем-то неуловимо порочным. — Я согласен, — выдохнул Мартин, и это прозвучало как прыжок в пропасть. Хёнджин кивнул и сделал пометку в планшете. — Лино, — позвал он, не поднимая головы, — подойди. Минхо отлепился от барной стойки и приблизился. Новенький посмотрел на него сверху вниз, в глазах читалась смесь восхищения и страха. Ещё бы: перед ним стоял Лино, один из самых востребованных сотрудников клуба, с идеальной осанкой, пронзительными голубыми глазами и тем самым отстранённым, холодным выражением лица, которое гости находили невероятно притягательным. — Это Мартин, — сухо представил управляющий. — Будешь его наставником. Покажешь клуб, объяснишь правила, подготовишь к первой смене. Как тебя когда-то готовили. Справишься? — Справлюсь, — ответил Минхо, и голос прозвучал ровно, без эмоций. Хёнджин ушёл, а парни остались вдвоём. Мартин переминался с ноги на ногу, явно не зная, куда девать руки и куда смотреть. Минхо окинул его взглядом, профессиональным, оценивающим и неожиданно для себя почувствовал что-то похожее на сочувствие. Этот мальчик был напуган, растерян, выброшен из привычной жизни в мир, к которому не был готов. Как и сам Минхо когда-то. — Идём, — бросил Лино и направился в сторону раздевалки для персонала. — Покажу, где твой шкафчик. В следующие недели Минхо делал для Мартина то же, что когда-то делала для него Кристина. Показывал расположение комнат, объяснял правила, учил технике безопасности и физической, и эмоциональной. Рассказывал, как распознавать опасных клиентов, как ставить блоки, как не позволять чужой похоти проникать под кожу. Только, в отличие от Крис, он не был ласковым, не гладил по голове, не утешал. Его наставничество было жёстким, прагматичным, лишённым сантиментов. — Минет — это база, — говорил Лино, ставя перед новичком фалоимитатор. — Научишься делать хорошо, половина клиентов будет довольна, даже не доходя до основного. Не умеешь — будешь мучиться с каждым. Так что давай, приступай. Мартин смотрел на силиконовый предмет с таким ужасом, словно это была ядовитая змея. Но, в отличие от самого Минхо в его первый день, этот парень не плакал, не жаловался, не говорил «я не могу». Он просто сжимал зубы и делал. Раз за разом. Снова и снова. Пока рвотный рефлекс не притуплялся, пока горло не привыкало, пока движения не становились автоматическими. — Ты странный, — заметил однажды Минхо, когда они сидели в комнате отдыха после очередной тренировки. Мартин пил воду мелкими глотками и морщился, горло саднило. — Большинство новичков ломаются. Плачут. Кричат. Ты, нет. Почему? Парень пожал плечами и отставил стакан. — А какой смысл плакать? — спросил он, и в голосе прозвучала та особая, немного наивная мудрость, которая свойственна людям, прошедшим через дерьмо и не потерявшим при этом себя. — Слезами делу не поможешь. Я сюда пришёл сам, никто меня не заставлял. Ну, то есть заставляли обстоятельства, но не конкретный человек. Я знал, на что подписываюсь, хоть и не до конца понимал деталей. И теперь у меня есть выбор: страдать или делать свою работу хорошо. Я выбираю второе. Минхо смотрел на него и чувствовал странное, забытое ощущение, нечто среднее между уважением и завистью. Этот мальчик, почти ребёнок, выгнанный из колледжа за долги, приехавший из Таиланда с одним рюкзаком и пустыми карманами, обладал тем, что Минхо растерял за полтора года в клубе: умением принимать реальность такой, какая она есть, и двигаться дальше без самокопания. — Откуда ты такой взялся? — спросил Лино, в голосе прозвучала почти отеческая интонация. — Из Бангкока, — ответил Мартин, и впервые за всё время их знакомства улыбнулся широко, совсем по-детски. — Там, знаешь, тоже не сахар. Если бы я каждый раз плакал, когда жизнь била по лицу, я бы утонул в собственных слезах ещё в средней школе. С этого дня между ними установилась связь странная, неопределённая, но крепкая. Мартин, сам того не замечая, стал для Минхо тем, чем когда-то была Кристина для него самого: якорем. Напоминанием, что даже в этой клетке можно оставаться человеком. А Минхо для Мартина наставником, защитником, почти старшим братом. Когда у новичка случился первый буйный клиент, мужчина, который, выпив лишнего, начал распускать руки и требовать того, что не было оговорено заранее, Минхо вмешался без колебаний. Он буквально выдернул гостя из приватной комнаты и, глядя в пьяные, налитые кровью глаза, произнёс несколько фраз таким ледяным тоном, что клиент мгновенно протрезвел и предпочёл покинуть заведение, не устраивая сцен. — Зачем ты это сделал? — спросил Мартин позже, когда они сидели в комнате отдыха. Парень всё ещё дрожал, не от страха, а от выброса адреналина, который не успел схлынуть. — Он же был готов заплатить двойную ставку. Ты рисковал. — Потому что ты не сможешь работать, если тебя сломают в первую же неделю, — ответил Минхо, не глядя на коллегу. — Это не благотворительность. Это прагматизм. Мартин усмехнулся. — Врёшь. — Что? — Врёшь, — повторил парень, и его светло-карие глаза блеснули чем-то тёплым. — Это не прагматизм. Ты просто не хотел, чтобы мне было больно. Ты хороший человек, Лино. Не знаю, что с тобой случилось до того, как ты попал сюда, и не буду спрашивать. Но ты хороший. Просто ты забыл об этом. Минхо не нашёлся с ответом. Сидел и смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и чувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается. За полтора года он привык думать о себе как о циничном, отстранённом профессионале, который делает свою работу и не привязывается ни к кому. Но этот мальчишка с веснушками и вечно взлохмаченными волосами каким-то образом пробил броню. Нашёл трещину и просочился внутрь. С тех пор Минхо взял над Мартином негласное шефство. Если на горизонте появлялся проблемный гость, пьяный, агрессивный, склонный к насилию, Лино перехватывал его, прежде чем клиент успевал добраться до коллеги. Брал на себя самые сложные заказы, самые неприятные сценарии, самые выматывающие ночи. Делал это молча, без объяснений, и Мартин, хоть и замечал, не комментировал. Только иногда, встречая старшего товарища после особенно тяжёлой смены, тихо говорил: «Спасибо». И это короткое слово значило больше, чем все деньги, оставленные гостями на тумбочке. Но была одна вещь, которую Мартин не видел, или делал вид, что не видит. Он никогда не замечал, что скрывается за холодным, отстранённым взглядом его наставника. Не знал о Сеуле, о разбитой мечте, о Банчане, о контракте, подписанном под дулом шантажа. Не знал о Хёнджине, о том, что управляющий, который каждый вечер проверяет его отчёты, когда-то был для Минхо всем миром. Не знал о слезах, которые парень проливал в первые месяцы работы, уткнувшись в плечо Кристины или вжимаясь в чужую водолазку в тёмном кабинете. Для Мартина Лино был просто хмурым, немногословным коллегой, который всегда готов прийти на помощь. Наставником. Возможно, даже другом, первым настоящим другом в этой чужой стране, где всё было не так, как он представлял. — Можно вопрос? — спросил однажды Мартин, когда они сидели вдвоём в пустом зале перед открытием. Вечер ещё не начался, бармен только расставлял бокалы, а Ева ещё не спустилась из своей комнаты. — Валяй, — разрешил Минхо, разглядывая потолок. — Почему ты никогда не снимаешь линзы? Парень вздрогнул. Вопрос попал в ту самую трещину, которую он так тщательно охранял. — Привык, — ответил коротко и сухо. — Врёшь, — снова сказал Мартин, но без осуждения. Просто констатировал факт. — Ты всегда врёшь, когда вопрос касается тебя лично. Я заметил, но я не давлю. Просто... если когда-нибудь захочешь рассказать я выслушаю. Минхо повернул голову и встретился взглядом с карими глазами, смотревшими на него с той особой, незамутнённой искренностью, которая бывает только у очень молодых и ещё не до конца сломанных людей. Захотелось рассказать о всём, что привело его сюда. Но слова застревали в горле, как рыбья кость. — Когда-нибудь, — пообещал он, отводя взгляд. — Не сейчас. — Хорошо, — легко согласился Мартин. — Я терпеливый. Подожду. И он действительно ждал. Не давил, не расспрашивал, не лез в душу. Просто был рядом с неизменной лёгкой улыбкой и готовностью подставить плечо, если старший товарищ вдруг споткнётся. И Минхо, сам того не замечая, привязался к этому мальчишке сильнее, чем позволял себе привязываться к кому-либо за все полтора года работы в «Wellcum». Может быть, поэтому, когда Мартин однажды пришёл к нему с сияющими глазами и дурацким ободком с кошачьими ушками в руках, подарком от Евы на какой-то внутриклубный праздник, Лино не отказался его примерить. Может быть, поэтому фыркнул, глядя на своё отражение, и позволил коллеге водрузить эту нелепую конструкцию на свою голову, а потом так и пошёл на смену, с ушками, торчащими над тёмными волосами. — Это придаёт тебе более... игривый вид, — заметил Мартин, с трудом сдерживая смех. — Я тебя когда-нибудь убью, — пообещал Минхо беззлобно. — Конечно, убьёшь, но не сегодня. Сегодня у тебя на голове ушки, и ты выглядишь как персонаж аниме. Смирись. И Минхо смирился, потому что этот парень с веснушками и вечно растрёпанными волосами обладал удивительной способностью делать невыносимое чуть более выносимым. И за это Минхо был ему благодарен, молча, без слов, но искренне. Так проходили дни, недели, месяцы. Работа, сон, редкие минуты отдыха в компании Мартина и Евы. Встречи с Хёнджином, всё более тяжёлые, всё более напряжённые, наполненные недосказанностью и взаимными обвинениями, которые никто не произносил вслух, но которые читались в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой ночи, проведённой порознь. И где-то там, за стенами клуба, существовал мир, о котором Минхо почти забыл, но который иногда напоминал о себе, запахом океана, долетавшим в открытое окно, или песней, случайно услышанной по радио и напомнившей о Сеуле. Он всё ещё хранил записку Кристины под матрасом. И иногда, в самые тёмные часы перед рассветом, доставал её и перечитывал. «Береги себя, мальчик. Ты сильнее, чем думаешь». У него не всегда получалось следовать этому совету, но он старался. Изо всех сил старался. А потом, спустя три года после того, как переступил порог «Wellcum», в клуб пришёл Хан Джисон. И всё изменилось.