Эмиссар

Чернобыльская АЭС, блочный щит управления 4-го энергоблока, 26 апреля 1986 года, 01 час 23 минуты Топтунов был в этой комнате уже сорок третий час, и лампы дневного света давно гудели у него где-то под кожей – на одной и той же высокой ноте. Правый глаз резало. Топтунов моргнул, потом ещё раз – не помогло. Светили лампы. Под ними не поспишь. На пульте, между локтем Топтунова и индикатором плотности нейтронов, стояла кружка. Простая, столовская, с погнутой ручкой сбоку. Топтунов взял её в одиннадцать, когда заступал; в столовой Дуся налила грузинского, с сахаром, – индийского давно не завозили. Теперь чай остыл, осел на дне и затянулся тонкой серой плёнкой. Тянуться к кружке было лень. Дятлов вошёл в зал около часу ночи. Очки сидели чуть набок, но поправлять он их не стал. Кивнув Топтунову, подтащил стул и сел сзади – так, чтоб пульт был виден через плечо. Топтунов отвёл глаза от приборов и посмотрел в пол, потом обратно. Между кружкой и индикатором плотности на пульте лежала тонкая серая пыль. Уборщицу в зал пускали раз в смену – пол, подоконники, косяки; к пультам она не подходила, не положено. Топтунов снова посмотрел на индикатор. Эксперимент шёл уже сорок минут. Мощность держалась на двухстах – по плану должно было быть семьсот. В какую секунду она ухнула, Топтунов сказать не мог. Стержни почти все были вытянуты наверх. – Поднимай, – сказал Дятлов сзади. – Доводи, и закроем смену. Топтунов смотрел на индикатор и краем глаза видел свои пальцы на ручках управления – белые в кончиках, с короткими ногтями. Ладони под ручками были влажные. В зале пахло как всегда: нагретым стеклом мониторов, бумажной пылью, сухим воздухом из приточной вентиляции. Справа сказали про температуру первого контура. Дятлов сзади буркнул через зубы — коротко, не оборачиваясь. Акимов стоял у соседнего пульта, гонял в пальцах карандаш с обгрызенным концом и смотрел на индикатор; руки у него побледнели, под глазами залегли тени. Старшим смены числился всё-таки он, ему за всё и отвечать. Но пока сзади сидел Дятлов - это было неважно. Цифры пошли вверх. Топтунов вёл их глазами по привычке. Стрелка нейтронной мощности медленно поползла не в ту сторону. – АЗ-5, – сказал Акимов вполголоса, не отрываясь от приборов. Топтунов кивнул самому себе. Он и с закрытыми глазами знал, где именно находится кнопка, ведь на тренировках движение вколачивали в память до автоматизма едва ли не каждую неделю. Положил палец на знакомый квадрат, надавил до самого упора – внутри кнопки сухо щёлкнуло. На табло сигнализации мигнул транспарант. На щите стержней указатели разом тронулись сверху вниз. Цифры мощности должны были пойти вслед за ними. Топтунов ждал – раз, два, три. У дальнего пульта тихо спросили: – Это что? Никто не ответил. Снизу пришёл толчок – совсем короткий: пол под ботинками приподняло и тут же опустило. Следом накатил гул – низкий, утробный, шёл снизу, через подошвы. На потолке тонко зазвенели стеклянные плафоны. На секунду всё стихло. Потом жахнуло второй раз. Тряхнуло так, что в шкафах звякнуло. Где-то наверху, за двумя или тремя слоями перекрытий, что-то рухнуло. Звук был совсем непохож на взрыв – будто наверху высыпали что-то тяжёлое и оно поехало вниз, ломая бетон. Свет в зале мигнул, на мгновение выровнялся, но тут же просел и стал тусклым, желтушным. Топтунов поднял глаза. Дятлов был у двери. Топтунов успел увидеть его мокрую спину – рубашка прилипла к лопаткам. И дверь закрылась. Акимов так и остался стоять у пульта, вцепившись в край панели обеими руками.

***

Шестая часть встала у периметра минут через восемь после вызова. Две АЦ-30 и АЛ-30, носами к зданию, как положено. Двигатели Правик глушить не стал – от их ровной дрожи отдавало в асфальт под ногами. Въезд был завален бетонной крошкой – машина встала, не доехав. Правик соскочил с подножки, поправил ремень рации и пошёл вперёд вдоль завала. Шагов сорок – и поднял глаза. Крыши у четвёртого блока не было. Стены стояли – большая часть стен. А крыши не было. Где должны были лежать плиты перекрытия – там у одного края торчало вкось, у другого провалилось внутрь. Правик сглотнул, глядя прямо перед собой. Из пролома пёр в небо жирный чёрный столб – а глубоко внутри него медленно и тяжело переваливалось что-то красное. Правик подошёл ближе к краю обрыва, машинально прикрыв лицо рукавом боёвки. Внизу, между выломанными наружу балками, что-то светилось. Правик прищурился от едкой пыли. Огонь он за пять лет в карауле повидал во всех видах. Огонь дёргается, жрёт кислород, идёт языками. А эта штука в развале светила ровно и плотно, как раскалённая чугунная болванка в цеху. Только размером в полздания. Правик стоял и никак не мог сообразить, что это такое и почему оно так светит. Запах стоял дурной. Правик за все пять лет в карауле такого не припоминал – тянуло не горелой резиной, не краской и не солярой, а какой-то сухой металлической химией. В горле от неё сразу запершило, как будто рядом включили огромную кварцевую лампу, из тех, что в поликлиниках стоят. Он сглотнул вязкую слюну и пошёл к машинам. Пятнадцать его бойцов топтались у красных кабин ЗИЛов, задрав головы к развалу. Молодые рты поразевали – словно им кино во дворе показывают. Мужики постарше переминались с ноги на ногу. КИПы, понятно, никто не брал: тревогу диспетчер передала как возгорание кровли, и выехали они в одних боёвках, как на обычный рубероидный костёр. Под сапогом у Правика что-то хрустнуло – то ли шлак, то ли крошка от стены. – На третий пойдём, – сказал он ровно. – Там пламя по битуму ползёт. Упустим крышу – огонь уйдёт на машинный зал, и мы его уже не достанем. На крышу третьего блока вели наружные железные марши. Правик полез первым, за ним по решётке топали его пятеро ребят. Пролёта через два пошло тепло – только от огня жар обычно бьёт волнами, а тут горячий воздух стоял сплошной массой, навроде сухой парилки. На третьей площадке Правик молча расстегнул ворот боёвки. Ещё выше труба перил нагрелась так, что даже через брезентовую рукавицу ладонь запекало, и он стал просто перехватываться пореже. Они выбрались наверх. Тут уж этим сухим химическим запахом накрыло плотно. Рубероидное покрытие под ногами совсем поплыло – Правик шагнул, и сапог вязко зачавкал, пришлось с силой отдирать подошву от растаявшего битума. Метрах в трёх от края крыши валялся кусок чего-то размером с кулак. Снаружи чёрный, а изнутри светил ярко – бело-розовым цветом. Правик мазнул по нему взглядом на ходу. Ни одна железка так не калится. Но разглядывать времени не было; он перешагнул через чёрную лужу гудрона и пошёл дальше. – Ствол сюда! – крикнул он на лестницу. Парни подтянули рукав. Ствол лёг в ладони привычной тяжёлой дурой, только брезент рукавиц уже прогрелся так, что кожу под ним ощутимо пекло. Правик ударил струёй по стене машзала, забивая пламя на толе. Огонь был странным – с синевой, местами вообще пробрасывал зелёным, а потом снова уходил в жёлтый. Правик вёл струю и всё пытался сообразить, какая именно станционная изоляция может давать такой цвет, потому что обычный пластик или кабель так не горят. Лопоухий сашка, первого года службы, вдруг бросил шланг, отвалил к парапету и тяжело осел на корточки. Его рвало. Правик подошёл, положил руку ему на плечо и просто постоял рядом с полминуты. Сашка утёрся тыльной стороной грязной перчатки, кивнул куда-то в рубероид, так и не подняв глаз, и пошёл обратно к магистрали. Во рту тоже стояла дрянь с явным привкусом железа: словно язык до крови прикусил. В голове плавала ватная лёгкость, навроде как спирта натощак выпил. Правик помотал головой. Ну ясно же, с вечера не ел толком, на смену пришёл уже уставший, а тут на крыше чистая духовка и дым этот химический – вот и поймал перегрев с непривычки. Он перешагнул через рукав и глянул вниз. Там за бетонными коробками станции ровно лежала Припять, светилась кое-где окнами – люди-то на блоках сутками работали, так что свет в городе никогда до конца не гас. Дальше чернело поле и лес. У плеча сухо треснула рация. – Шестая, обстановку. – Локализуем, – сказал Правик и отпустил тангенту. Хотел добавить, что нужны ещё машины и кислород, да в горле пересохло так, что язык еле ворочался. В нагрудном кармане под клапаном лежала пачка «Беломора». Правик потянул правую рукавицу, и она сошла туго, с каким-то влажным сопротивлением, будто прикипела. Мельком глянул на кисть. Пальцы были розовые от ногтей до самых костяшек – словно он их битый час в горячей воде отпаривал. И не слушались. Он вытащил папиросу, зажал в зубах, достал коробок. Спичка почему-то скользила между подушечкой и ногтем, никак не давалась в хват. Чиркнул раз – спичка скользнула мимо серы. Чиркнул с нажимом второй – деревяшка сухо хрустнула пополам. Правик подержал коробок, чертыхнулся про себя и сунул всё обратно под клапан. Папиросу изо рта тоже вынул и убрал – потом сгодится. В кармане лежала чёрно-белая фотография с фигурным краем. Надя сидит, на коленях Наташка в чепчике – он эту карточку туда с полгода назад засунул. Сейчас он про неё даже не вспомнил, просто плотная бумага мешалась под пальцами, пока он пачку пристраивал. – Командир, – позвали сзади. – Ствол прогорает. Правик обернулся. Рукавицу он так и не надел.

***

Витя проснулся посреди ночи. В горле пересохло. На улице где-то далеко лаяла собака. Под дверью из коридора лежала жёлтая полоса: на кухне горел свет. У ножки кровати стоял оранжевый КамАЗ, с одной отбитой фарой. Вторую Витя выкрутил сам, пальцами, без отвёртки, и она треснула; он её тогда спрятал за батарею, чтоб мама не увидела. Грузовик подарила бабушка на Старый Новый год – привезла в авоське, вместе с куском торта в фольге. На кухне разговаривали. Витя прислушался. Слов было не разобрать, только мама говорила быстро, как когда сердится, а папа отвечал тихо. Витя слез с кровати – пол был холодный – и пошёл к окну. Половица под ногой скрипнула. Витя замер, прислушался – на кухне не услышали. Отодвинул край шторы. Небо над крышей соседнего дома было красное. Красное, как когда солнце садится, – только солнце садится вечером, а сейчас была ночь. В доме напротив горело несколько окон. Витя посчитал – четыре. Одно на третьем этаже, два на четвёртом рядом и одно на пятом. Когда он ложился спать, эти окна уже были тёмные. В одном стояла тётя - не спала, как и он. Витя дышал на стекло. На стекле появлялся белый круг, потом таял. Дверь в комнату открылась. Мама вошла в стёганом халате, китайском, с золотистыми драконами, растянутыми по подолу. На голове у неё были папильотки – она их всегда накручивала перед сном, а утром снимала, и после этого у неё были красивые волнистые волосы. Витя привык видеть её с кудрявыми волосами. Она быстро подошла к нему, взяла за плечи и оттянула от окна, задёрнула штору одним резким движением и сказала: – Спи, Витенька. Голос у неё был не такой, как обычно. Витя лёг. Мама присела на край кровати и положила ему руку на голову. Рука была холодная. От неё пахло маминым кремом и ещё валерьянкой, как у бабушки дома. Из-за стены было слышно, как папа говорит по телефону. Очень тихо. И Витя не мог разобрать, о чём он говорил, только под конец услышал: «...так что лучше пока никуда не ходить...». Бабушкины часы на стене тикали. Витя смотрел в потолок. На потолке через щель в шторе лежала жёлтая полоса от фонаря. Мама гладила его по голове, теперь медленно. Он закрыл глаза. На улице где-то проехала машина. Потом ещё одна. Потом, кажется, ещё. На улице было тихо. Собака больше не лаяла. Где-то далеко что-то гудело.