Ephemeroptera

По лазарету разносился терпкий и горьковатый запах травяного отвара, закипающего в медном котелке над масляной горелкой. Лиюнь любила этот аромат готовящегося снадобья. И каждый раз поражалась, насколько мудро всё устроено в природе. Все лекарства ею уже придуманы, а человеку остается только осторожно проникнуть в её тайны, легкой поступью, почтительно, как входят гости в дом или как бережно приоткрывают бамбуковую ширму дети, оберегая сон пожилых родителей. - Если хочешь научиться порхать бабочкой, то не маши крыльями как ворона, - не уставал напоминать ей доктор Хайси, - а ты вечно спешишь, Лиюнь. Врачевание это искусство, а искусство не терпит суеты. Лекарь, готовящий своё лекарство, должен созерцать... - Когда одна из наложниц едва не лишилась пальца из-за колечка, которое ей явно было мало, но зато было подарено императором, - глубокомысленно заметила его ученица, методично шинкуя корень имбиря, - моя суетность пришлась весьма кстати, ибо у неё кожа уже посинела. - Лиюнь! - старый лекарь насупил седые брови и погрозил ей своим крючковатым пальцем с выступающей суставной косточкой, - а ну прикуси свой дерзкий язык! Помяни моё слово - не доведёт он тебя до добра, коли не научишься держать его за зубами! - Это невозможно, дедушка, - Лиюнь прищурила раскосые глаза, лукаво улыбаясь, - как же тогда я буду говорить? Язык приводит в действие механизм речи у человека, если только бедолага не немой. - Да лучше бы ты родилась немая! - доктор был туговат на одно ухо, оттого всегда разговаривал так громко, что всем казалось, будто он ярится, - Никакого сладу с тобой нет! Учу-учу тебя, а всё без толку! Голова твоя что решето, ничего там не откладывается! - Позвольте не согласиться с вами, дедушка, - Лиюнь аккуратно пересыпала измельченный имбирь в свой котелок, с наслаждением вдыхая дразнящий запах, - вашими стараниями в моей голове остаются только крупицы ваших бесценных знаний по медицине, коими вы столь щедро со мною делитесь. - От всех этих знаний пользы как от деревянного меча, если не научишься главному. Покорности и почтению. А ты все такая же стрекоза - летишь, куда тебе вздумается, никого не слушаешь, и шуму от тебя уж больно много! - Тогда моему отцу следовало бы подарить матери заколку в виде панды, - Лиюнь коснулась холодного нефрита у себя в волосах, - я была бы неповоротливой и глупой. А ещё бы вечно спала на ваших уроках. Лекарь замер на мгновение, тревожно глянув через круглое плечо на бумажные двери, сквозь которые были видны скользящие силуэты слуг, бегающих по дворцу с поручениями. Убедившись, что её слова остались неуслышанными, он резко шагнул с своей воспитаннице, дернув за локоть и развернув к себе. - Никогда, - прошипел он ей в лицо, и голос его по звучанию был схож с ржавой дудкой, - никогда не смей говорить о нём. Эта дурная кровь отравляет тебя изнутри, как яд! Этот демон-иноземец, совративший твою доверчивую мать, укравший её честь, как вор в ночи! Сама память о нём должна порасти быльём! - Но этот иноземец всё же мой отец, - тихо возразила Лиюнь, - и этого мне не забыть... - А ты должна забыть! Твой отец был сыном моей сестры и погиб, сражаясь за нашего императора, твой отец - герой, а ты - бедная сирота, заботу о которой взял дедушка... - Я знаю, - ответила Лиюнь, смиренно опуская голову, - и все во дворце об этом знают. - И твоя задача - сделать так, чтоб ничего другого никто и никогда не узнал, - господин Хайси придвинулся к ней вплотную, заставляя согнуть спину горбом, буквально уменьшаясь под его испепеляющим взглядом, - мне пришлось солгать самому императору, чтобы ты могла жить со мной во дворце и обучаться моему ремеслу. Я сказал, что у тебюя никого нет больше... Если обман вскроется, то меня казнят. А ты окажешься в рабстве как чужестранка. Или того хуже... Ты хочешь этого? Отвечай, хочешь?! - Нет... - одними губами произнесла Лиюнь так тихо, будто это шёпот ветра пролетел по покоям лекаря Хайси. - Тогда слушайся меня! - у доктора не доставало зубов, поэтому гневное шипение переходило в свист, не менее гневный, - и пойми, наконец, что это не игра! А если и играешь, то со смертью. И ты должна выиграть. Все эти годы я из кожи вон лез, чтоб сделать из тебя чжу-шаньши. Возился с тобой так, будто ты - мой преемник. Всё, что я собирал всю свою жизнь, я отдал тебе, Лиюнь. О, Небеса, я и сам уже верю, что ты моя внучка! Господин Хайси был очень вспыльчив, как шутиха на празднике или горсть пороха. Но его гнев обычно не буйствовал слишком долго, отступая перед стариковской сентиментальностью и искренней любовью к этой девочке, что он вырастил с малолетства. Он был несносным - грубым, въедливым, скупым на похвалу, скорым на расправу. Но его сердце оставалось мягким, просто он открывал это не всем. Для Лиюнь же оно было открыто нараспашку. Старик засопел, тяжело опускаясь на стул, с трудом сгибая скрипучие колени. Ученица вмиг посерьёзнела и перестала дуться, помогая ему устроиться поудобнее. - Кровь в голове токает... - пожаловался лекарь, сбрасывая рукой очки, - всё пестрит перед глазами! Лиюнь обмакнула в колодезной воде платок и обтёрла ему седую голову, прижав затем кусочек ткани к затылку. - Ты не серчай на меня, стрекоза. Я же о тебе пекусь. Помру я, так тебе не к кому преткнуться будет, не у кого искать защиты. А если ты станешь чжу-шаньши, то тебя возьмёт под крылышко сама императрица. Императрица. Хуанхоу. Та, чьё имя произносили с трепетом, наравне с именем императора. Лиюнь видела её лишь однажды, на празднике в честь дня восхождения императора на трон. Священный сад, где цвели вишни, и только членам императорской семьи и любимым наложницам было позволено гулять, был открыт для всей прислуги. Поставили столы, приготовили угощения. А на крыльце перед садом стоял император со своим семейством. И маленькая Лиюнь, которой было лет двенадцать от роду, увидела её. Высокая, стройная как ива, горделиво приосанившаяся. Она не шла, она будто плыла, и ног её не было видно под длинным подолом платья тончайшего шёлка, расписанного камелиями. В цветнике императора цвело не мало роз и орхидей - наложниц. Красивые, утонченные, нежные, влекущие... Но камелией была императрица. Единственная. Как луна в небесном чертоге. Воспарившая на недосягаемую высоту. Поэтому её лицо было белым, как снежные вершины гор, а пряди - чёрными, как самые дальние выси, где рождалась ночь. Попасть к ней в немилость было самой страшной участью. Это был приговор без суда. Но такой же неотвратимый. Завоевать её благосклонность считалось редкой удачей. - Ты больше не будешь ютиться вместе с другими ученицами в той жалкой комнатушке, не будешь толкаться со всеми слугами, - продолжал господин Хайси, - тебя поселят во внутреннем дворце, рядом с покоями императрицы. И никто не посмеет тебя тронуть, пока ты лечишь наследников. Ты будешь как советник при императоре, только для его супруги. Ты же этого хочешь, так ведь, Лиюнь? Лиюнь не знала, чего хочет. Вернее, знала, но лишь потому, что когда-то давно ей это сказали. Она не хотела плести интриги и участвовать во всех этих играх вокруг августейшей персоны. Не хотела лебезить и лить сладкий мёд лести. Лиюнь просто хотела выжить. И сохранить свой постыдный секрет. Судьба никогда не была к ней милосердна. Так может, сейчас всё переменится. Хоть один разок должно ей повезти. - Да, дедушка, - заученно отвечала она, - я этого хочу. - Вот и славно, вот и хорошо, - старик будто успокаивал сам себя, - испытание всего через пару недель. В том, что ты прекрасно проявишь себя как лекарь, у меня сомнений нет. Но ты должна ещё и доказать, что сможешь достойно служить императрице. За всеми вами будут пристально следить в эти дни. Обещай мне, Лиюнь, что будешь держаться подальше от неприятностей и посвятишь себе учёбе. - Я и так всё своё время провожу за этими манускриптами и книгами, дедушка, - заметила Лиюнь и не без гордости добавила, - я готова ко всем испытаниями. - Вот как? - вскинул брови лекарь, - отвар от желудочной боли готов? - Разумеется, - Лиюнь кивнула в сторону котелка, - все по вашим записям. Я выпотрошила курицу накануне и вытащила кожицу её желудка. Высушила её, истерла в ступке и приготовила из порошка отвар. Варила час, добавила рвотный корень, имбирь, чабрец и тысячелистник. - Хм... - причмокнул губами господин Хайси, оглаживая свою длинную узкую бороду, - неплохо. Ты явно не теряла времени даром. - Цену времени я знаю, дедушка. Как и своим знаниям. - Не будь столь самоуверенна и заносчива, Лиюнь. Тучи на горизонте быстро собираются. Ты сейчас стоишь на тонком льду. Либо ты перейдешь на тот берег... Либо утонешь. - Как хорошо, что я отлично умею плавать, - не смогла сдержать улыбку Лиюнь, за что тут же получила по лбу деревянной ложкой от учителя. - Стрекоза, - лекарь Хайси сразу же после этого поцеловал её в лоб, всё-таки, несмотря ни на что, он любил эту девчонку, у них обоих никого не было, кроме друг друга, - ты неисправима! Скрипнула бамбуковая дверь, с тихим шорохом отодвигаясь в сторону, в проёме показался один из учеников Хайси, почтительно поклонившись. - Учитель, мне велено передать, что император желает вас видеть. Успокоившийся было доктор вновь заметно разволновался, разглаживая свои одежды и надевая гуань на свою убелённую сединами голову. Когда он ушёл, Лиюнь с видимым удовлетворением вздохнула и разулась, поставив свои деревянные сандалии к стене, оставшись стоять босиком. Наложницам нужно было оборачивать свои стопы и голени в хлопковые ленты, когда они покидали внутренний дворец. Никто не должен был видеть того, что предназначалось императору. К счастью, слугам, к которым приравнивались ученицы лекаря, можно было носить сандалии прямо на босые ноги, иначе Лиюнь бы сошла с ума со всей этой церемонией облачения. Своё ханьфу она и так не любила. Слишком неудобное и нелепое. Широкие рукава мешают при готовке лекарств, то и дело задевая баночки и мешочки. Из-за множества слоёв ткани чувствуешь себя капустой, да к тому же потеешь в душном классе. И ещё этот длинный балахон был ужасно тугим, мешая быстро ходить. Вот интересно, а какие наряды носят девушки в стране, откуда родом её отец... Лиюнь тут же жёстко себя одёрнула. Не смей думать об этом. Не смей. Всему виной эта дурная кровь. Определившая её судьбу ещё до её рождения. Этот предатель, оставивший её несчастную мать наедине с её позором, бросивший любимую женщину на произвол судьбы. Почему? Почему он не забрал её с собой? Ничего бы этого не было... Почувствовав, как в носу засвербело, Лиюнь потёрла его кулачком, задев веснушки. Она их ненавидела. Так ненавидела, что однажды чуть не обожгла себе лицо, пытаясь их вывести над паром. Мази господина Хайси не помогали тоже. Она носила свои веснушки как клеймо, понятное лишь ей одной. Для всех остальных она была просто конопатой ученицей лекаря. Ей было всё равно, как её называли за глаза. Насмешки её давно не задевали, а сплетни вызывали снисходительную улыбку. У Лиюнь не было подруг. Да она и не набивалась никому в друзья. Здесь все были соперниками. Все лгали, изворачивались, хранили свои грязные секреты, предавали, продавали... Дворец жил по своим правилам. И каждый вёл свою игру. Но Лиюнь была от всего этого далека. У неё была цель, ради которой она трудилась. И свой тяжелый характер, как валуны возле ручья, на которых она любила сидеть, когда её отпускали в город погулять или добыть свежих трав. Она хотела быть серьёзной, как учил её дедушка. Лиюнь любила тишину. Можно было сосредоточиться и проговаривать про себя рецепты снадобий, тинктур, противоядий. Никто не отвлекает и не мешает. Она уже собралась готовить микстуру от кашля из грудного сбора, как вдруг дверь снова сдвинулась с места, теперь уже поспешно, с противным скрипом. Выронив от неожиданности мешочек с бадьяном, Лиюнь обернулась на звук, и её глазам предстало волнующее и драматичное зрелище. Двое слуг, одетых словно придворные, буквально на руках вносили человека. Молодого, совсем ещё мальчишку. Лицо его непрестанно дёргалось в гримасе боли, глаза были плотно зажмурены, а сквозь стиснутые зубы доносилось: - Всё, не могу, сил моих больше нет! Умираю! Тихая комнатка сразу же наполнилась его стонами и причитаниями, мольбами то о помощи, то о скорой смерти как избавлении. Мужчины бережно уложили его на матрас, служивший ложем для больных, приходящих иногда к доктору Хайси. Один из слуг заботливо положив под голову страдальца набитый полынью валик, а второй обратился к Лиюнь: - Эй, ты! Где господин Хайси? - Ушёл к императору, - тут же ответила Лиюнь, опуская голову в знак почтения, эти двое явно были не из обычной прислуги. А вот "больной" был одет попроще. Хлопковый халат, чистый и аккуратный, но не блещущий изяществом, покрывал его худощавое тело, слегка расходясь на бледной груди, по-юношески крепкой и мускулистой, однако напрочь лишённой жёсткой волосяного покрова. Его молодое лицо всё ещё было искажено, но Лиюнь смогла уловить его черты - сочетание прямых и тонких линий, мужественности и некоей изысканности. Как у холодного кинжала работы умелого мастера, превращающего оружие в произведение искусства. Его волосы цвета вороньего крыла, длинные и лоснящиеся, схваченные багровой лентой на затылке. Это было странно, поскольку все слуги ходили либо с коротко остриженными волосами, либо с аккуратными пучками на самой макушке. Значит, это был не просто слуга... Или прислуживал он какому-то вельможе. Тогда почему он так странно одет? Юноша в этот момент приоткрыл глаза, издавая сдавленные стоны, и Лиюнь тут же отвернулась, поймав себя на том, что все это время почти разглядывала его. Даже с интересом. Щёки покраснели и запылали от прилившей к ним крови, будто она хлебнула вина или у неё была лихорадка. Она заставила себя успокоиться и сосредоточиться на приготовлении лекарства. Собрав в горстку звёздочки рассыпанного бадьяна, Лиюнь убрала их в мешочек, уже вдогонку вспомнив, что надо было их достать. - Ты, - снова любезно обратились к ней спутники загадочного юноши, - присмотри пока за бедолагой. У него так скрутило живот, что ему не встать. Лиюнь молча кивнула, взявшись за деревянную ступку. Вновь зашуршала дверь, и она осталась в келье лекаря одна. Одна с юношей. На какое-то время воцарилась тишина, прерываемая лишь постукиванием пестика и тихими вздохами "больного", на которые Лиюнь никак не реагировала. Юноша, лежа на постели, открыл глаза полностью, бробежавшись глазами по спине молчаливой девушки. По-видимому, несколько оскорбленный вопиющим невниманием к его страдающей персоне, он сперва кашлянул, а потом застонал громче и сильнее. Она даже не повернулась в его сторону. Юноша приподнял голову, озадаченно нахмурившись. Чёрствость девушки к его хвори становилась невыносимой. Могла бы подойти да справиться о его здоровье. Уронив голову обратно на валик, он воздел руку ко лбу и прохрипел как можно обреченнее: - Воды... Прошу, хоть глоточек... - Встань да налей, - послышался тихий, но не скрывающий безразличия ответ, - кадушка в углу стоит. - Не могу подняться... - с придыханием вымолвил он. - Ничего, не рассыплешься. - Смилуйся, дай мне напиться! Помираю я... - От притворства ещё никто не умирал, - проговорила Лиюнь, - всё в порядке с твоим животом. Юноша на секунду замолчал, искренне удивившись. Потом на его красивом лице отразилось некоторое замешательство. Он не знал, продолжать ли ему свои "страдания" или сознаться. - И откуда ты знаешь? - с вызовом поинтересовался он, переворачиваясь на бок и приподнявшись на локте, - ведьма, что ли? - Сам ты ведьмак! - обиженно воскликнула Лиюнь, - я травница. И прекрасно знаю, как выглядят люди, мучающиеся животом по-настоящему. - Ученица Хайси? Ответа не последовало. Артист, разыгравший тяжело больного, немного помолчав, заговорил вновь: - Почему тогда не сказала правду сразу? - А ты почему все это представление устроил? От работы отлыниваешь? - Угадала, - рассмеялся он, - нужно было в одной церемонии участвовать, тоска смертная! Вот я и скрючился в три погибели, чтоб не утруждать себя никчёмными делишками. В этот момент Лиюнь глянула на него через плечо, а он подмигнул ей и улыбнулся невыносимо довольной и хитрой улыбкой. - Спасибо, кстати, что не выдала, красавица! От такой фамильярности и бесстыдства Лиюнь рассерженно фыркнула и вернулась к работе, всем своим видом показывая, что его общество вызывает у неё не самые приятные чувства. Ну, теперь всё понятно. Наверняка он какой-нибудь придворный звездочёт или музыкант, не знавший ни дня тяжкого труда! Слишком холёный и нахальный у него вид. Совершенно отличный от изможденных лиц слуг и обветренных непроницаемых лиц воинов. И от этого раздражение к нему вспыхнуло как фитиль у пушки. Лиюнь, с детства приученная к труду и тернистому пути к счастью, на дух не переносила бездельников и прощелыг. В том, что этот фрукт именно такой, у неё сомнений не было. - Меня, кстати, Джинши зовут, - зачем-то представился этот лодырь, он был до отвращения дружелюбен, - а ты кто такая будешь? - Какая тебе разница? - буркнула Лиюнь. - Тебе так трудно отвечать, когда спрашивают? - в его голосе послышалась усмешка, - и не очень-то любезно, знаешь ли, во время беседы стоять к человеку спиной. Не смущайся, покажи своё личико! И на моё посмотри... - Слушай, ты, напыщенный... Лиюнь резко развернулась, все ещё сжимая пестик, она сама от себя не ожидала такого выпада, она всегда сдерживала свой крутой нрав, наверно, прав старик Хайси, всему виной дурная кровь её отца. - Мне некогда тут с тобой язычок чесать! В отличие от тебя, у меня есть дела! Так что не мешай мне ими заниматься, коль всё равно ты здесь! Джинши вновь замер, тоже искренне изумившись её грозному виду и не менее грозному деревянному пестику. Затем его тонкие губы вновь тронула эта глупая ухмылка, он чуть зажмурился, как кот от удовольствия, укладываясь вновь на постель. - Ладно-ладно, будь по-твоему, не кипятись! Представь, что меня тут нет. Легко сказать! Одним своим присутствием этот Джинши выводил её из хрупкого душевного равновесия. И фокус был в том, что сама Лиюнь не могла себе объяснить, почему. И это раздражало ещё сильнее. Джинши растянулся на своём ложе, закинув руки за голову и устраиваясь поудобнее. Каков наглец! Выпустив пар и пригладив выбившиеся из высокой причёски пряди, она повернулась к столу, обнаружив, что истёрла бадьян в пыль. Теперь нужно было найти сушеные цветки ромашки. Сложность была в том, что все травы были заботливо расставлены по своим полочкам на стене. И даже подписаны, спасибо дотошному господину Хайси. Но стояли они на другом конце комнаты. Лиюнь сделала глубокий вдох и пошла к противоположной стене, намеренно не глядя в сторону матраса на полу. Джинши неотрывно следил за её движением, а после резко встал, притопав к полкам первым и облокотившись на одну из них. Лиюнь, усилием воли сохраняя невозмутимый вид, потянулась было за ромашкой, которая, как назло, хранилась на самом верху. Джинши, ни о чём не спрашивая и не меняя непринуждённого выражения лица, играючи достал баночку, протягивая её Лиюнь. - Ты это ищешь? Почти выхватив у него склянку, Лиюнь с трудом выдавила из себя: - Да, спасибо. - Надо же, - заулыбался ещё шире Джинши, - а ты, оказывается, можешь быть мила с кем-то! Видишь, не так уж это и трудно. Может, все-таки, скажешь мне своё имя, а то я окончательно решу, что ты грубиянка. - Мне всё равно! - на выдохе сказала Лиюнь, - думай обо мне, что хочешь! Джинши лишь рассмеялся, запрокинув голову, будто для него это было какой-то игрой или шалостью. Потом он двинулся прямо к ней, заставив Лиюнь прижать к себе баночку и отступить на шаг. Он был на голову выше её, даже на голову с плечами. И стоял теперь совсем близко, снисходительно глядя на неё. Она отчего-то вдруг разволновалась. она и раньше говорила с мужчинами, в основном, с учениками и слугами. Но ни один из них не вёл себя так... так... Она даже слова не могла подобрать. Но Джинши не был похож ни на одного человека, с которым ей доводилось встречаться. - У тебя веснушки, - вдруг заметил он, это не было насмешкой, просто наблюдение, - а я и не заметил сразу... Впервые в жизни Лиюнь смутилась. Она не знала, что ответить. Если б это была очередная колкость, к коим она привыкла, то травница, острая на язычок, нашлась бы, как "отбрить" обидчика. Но из его уст эти слова прозвучали как-то странно... Мягко. Нежно. Будто он сделал ей комплимент. А она стояла, немного раскрыв рот, не имея никакой остроты наготове. И он тоже ничего больше не произнёс, только внимательно смотрел на неё, изучающе. А потом вдруг поднёс руку к её лицу, будто желая дотронуться до этих веснушек. И тут Лиюнь очнулась. Нахмурив брови, она оттолкнула его ладонь, заспешив к своему столу. Джинши последовал за ней, встав позади. - Ты мне мешаешь, - пробормотала она, неловко уронив склянку и едва не разбив её. - Я просто наблюдаю за твоим ремеслом, - Лиюнь не видела его лица, но по голосу поняла, что он опять улыбается, - или это запрещено указом императора? Какой же он... бесцеремонный! Ещё улыбается так слащаво. Видно знает, что он хорош собой, небось в коридорах заигрывает со служанками. Но на Лиюнь его чары не действуют, нет! Она слишком серьёзная для всех этих глупостей. У неё есть цель, и она к ней идёт. Сейчас она должна приготовить лекарство от кашля. Лиюнь повторяла у себя в голове рецепт отвара, как вдруг... Этой самой её головы коснулись чьи-то пальцы. - У тебя красивая заколка, - раздалось над её ухом сзади. И в тот же миг гребень в виде стрекозы магическим образом исчез, выпуская на волю тяжелую массу волос. Лиюнь вскрикнула, будто с неё сорвали одежду, одним движением оказавшись лицом к лицу с Джинши. Он держал её заколку на вытянутой руке, играясь с ней и передвигая между пальцев. От такой наглости Лиюнь опешила. И он тоже замер. Но от увиденного. - Твои волосы... - медленно проговорил Джинши, не отрывая взгляда от прядей, упавших на девичьи плечи, - они... кудрявые. И вновь это прозвучало как комплимент. Но Лиюнь уже не слушала и не задумывалась об этом. Она тяжела задышала, почти шипя, как разъяренная дикая кошка, и двинулась на Джинши. - Ты... - почти прорычала она своим юным, в общем-то, почти детским голосом, - верни! Это моё! Это была не просто безделушка. То была единственная память об отце. И его любви к матери. Всё равно, несмотря на слова лекаря, Лиюнь где-то в глубине сердца верила, что тот чужеземец любил её мать. Джинши тоже переменился в лице - снова заиграла хитрая, лукавая улыбка. - А ты попробуй отними! - воскликнул он с мальчишеским задором. Но Лиюнь восприняла это как издевательство. Она бросилась вперёд, пытаясь выхватить стрекозу из его рук, но Джинши ловко увернулся, помахав нефритовыми крылышками перед самым её носом. - Так уж и быть! Скажешь своё имя - верну. Вместо того, чтоб представиться, Лиюнь издала звук, похожий на боевой клич, возобновив попытки отбить украденную драгоценность. Она уже почти бегом гонялась за несносным мальчишкой, который от каждого её гневного взгляда веселился ещё пуще. Позабыв про всё на свете, они вдвоём бегали по комнате господина Хайси, и было сие действо похоже на то, как обычно резвятся дети. Только запыхавшейся Лиюнь было не до смеха. Джинши подскочил к окну, приподняв створку, обтянутую бумагой. Окна выходили в Священный сад, куда слугам ходить было не велено. - Не смей! - выкрикнула Лиюнь, угадав его мысли. Джинши и вправду остановился. Потом медленно протянул руку со стрекозой, будто ему наскучила эта игра. Но стоило Лиюнь осторожно подойти ближе, как этот мальчишка выбросил заколку в окошко. - Улетела твоя стрекоза! - торжественно объявил Джинши, - упорхнула! Лиюнь буквально подлетела к подоконнику, вставая на цыпочки и высовываясь из окна, пытаясь разглядеть среди цветущих кустов и зелени своё сукровище. - Куда ты? - вдруг воскликнул Джинши с тревогой, - упадёшь, глупая! Не долго думая, он обхватил Лиюнь за талию, приподнимая над полом и убирая её от окна. И вновь эта нечаянная близость. Её щеку обожгло его дыхание, черные волосы лентой скользнули по её шее. Их взгляды встретились. Джинши бережно опустил её обратно на доски босыми ногами, но его ладони ещё остались лежать на её талии, согревая через шёлк кожу. Но Лиюнь уже не обращала на это внимания. Всё, о чём она думала - это стрекоза, выпорхнувшая из его рук в окно. - Ты... - повторила она, глядя ему в глаза, - я тебя ненавижу! Ненавижу! Её рука поднялась сама собой, впечатавшись в его лицо с такой силой, на которую была только способна травница. По комнате пролетел хлёсткий звук пощёчины. Голова Джинши мотнулась в сторону, на лоб упали угольные пряди. Воздух был густым и тяжёлым, как перед грозой. Девушка не плакала. Просто стояла на месте, втягивая носом воздух, поднимая и опуская плечи. Мальчишка не шарахнулся от неё, даже не ойкнул. Он не двинулся с места. Просто прижал к покрасневшей щеке холодную руку. И на красивом лице его было написано удивление, самое большее из всех тех, испытанных за сегодня. Он не был рассержен. Он не был пристыжен. Но смотрел на неё так, будто она сделала нечто такое, на что никто доселе не отваживался. - Лиюнь! - как раскат грома разнёсся над ними двумя голос господина Хайси, - что ты сделала?! - Лиюнь... - почти неслышно повторил её имя Джинши, не сводя глаз с ученицы лекаря, присмиревшей и растерянной от появления учителя.