Ephemeroptera

- Господин Джинши... - заикаясь начал лекарь, и его белая узкая борода дергалась от движений его подбородка вверх-вниз, как веревочка у колокола, - я... вы... это... это... - Это сущие пустяки, любезный господин Хайси, - медовым голосом миролюбиво проговорил Джинши, краем глаза поглядывая на Лиюнь, красную от смущения и ещё не схлынувшего гнева, - видите ли, у меня живот с утра прихватило, да так, что не разогнуться. А для императорского учителя, сами понимаете, любая хворь некстати! - Учителя... - растерянно повторил за ним Хайси, будто для него это было иностранным словом. - Конечно, учителя, - Джинши перевёл на старика немигающий взгляд, будто гипнотизирующий или внушающий что-то, - понимаю, я и сам порой не верю, что император удостоил меня такой высокой чести - обучать его младшего брата. - Да-да-да, - Хайси закивал с новой силой, тряся своей бородой, - такая честь, господин Джинши! - И я, само собой, поспешил к вам, дорогой господин Хайси, за помощью. Но не тревожьтесь, ваша ученица меня уже исцелила, - уголки его рта поползли вверх в лёгкой усмешке, - должен сказать, её методы лечения весьма... действенны. Вот что пощечина животворящая делает! Лиюнь не уследила за их странными переглядками, похожими на тайный, известный только им двоим язык. Её занимало другое. Так значит, этот напыщенный увалень - учитель самого брата императора? Того самого, слабенького и болезного затворника, что вечно пребывает в своих покоях, никогда не бывает на дворцовых пышных празднествах... Которого никто не видел, но о чьём здоровье печётся весь двор, а особенно - императорский лекарь, господин Хайси. У неё в голове не укладывалось. Как этот самовлюблённый и хитроватый мальчишка мог быть учителем?! Ведь он по виду лишь немногим старше её самой! Безусый, худощавый, с тонкими пальцами, лишенными мозолей и порезов, точно не знавшими ни дня тяжкого труда. С высоким гладким лбом, который ни разу не орошался потом от непосильной работы. А их, учеников доктора, могли среди ночи поднять, коль была в том нужда! Так вот, значит, почему он себя так нахально вёл! Мнит себя особенным, близким к императорской семье! Поэтому так смотрит на неё свысока, с едва скрываемой усмешкой, будто его всё это забавляет! Высшее создание взирает на жалких муравьишек, копошащихся у его ног. В этот момент Лиюнь взяла такая обида. И злость заклокотала под её ханьфу с новой силой. - О, господин Джинши, я... рад, что вам полегчало, - заискивающе произнёс Хайси, она сроду не видывала, чтоб строгий и несгибаемый лекарь, гоняющий учеников в хвост и гриву, так перед кем-то пресмыкался, - уверяю вас, впредь буду лечить вас самолично, не полагаясь на... иных. Он метнул в сторону своей воспитанницы выразительный взгляд, обещающий скорую расправу, как только они останутся вдвоём. - В том нет необходимости, друг мой любезный. - последовал снисходительный ответ. - У вашей ученицы, несомненно, дар к целительству. У неё просто волшебные руки! На этих словах она сжала подол, сминая ткань под кулаками, и со свистом втянула веснушчатым носом воздух, пытаясь сохранить крохи самообладания. И показать этому индюку, на какое волшебство ещё способны эти руки. А Джинши, похоже, "лечения" было мало. - Я бы даже сказал, что заботу о здоровье брата императора можно поручить... Лиюнь, - и его изящная ладонь легла на её плечо в покровительственном жесте. Это было последней каплей, вызвавшей настоящую бурю. Лиюнь дёрнулась всем телом, как дикая кошка, выгибая спину и вскидывая голову, теперь лишённую нефритовой стрекозы. Она никогда не ощущала себя настолько униженной. - Да как ты смеешь?! - вскричала она, с силой отпихивая его руку, - бессовестный обманщик! Затем Лиюнь повернулась к господину Хайси, чье лицо сделалось белым как борода, и ткнула в Джинши пальцем, объявив разоблачающим и торжествующим тоном: - Он всё врёт! Не было никакого больного живота! Это он нарочно придумал, чтоб в лазарете отлежаться и не вести свои уроки! А ещё он украл мою заколку и выбросил в окошко! Он вор и лжец! - Лиюнь! - Хайси хватал ртом воздух, задыхаясь то ли от возмущения, то ли от ужаса от происходящего, - замолчи сию же минуту! И извинись перед господином Джинши! - Да я лучше яду выпью, чем попрошу прощения у этого... павлина! - последнее слово слетело с её губ с такой беспощадностью, будто это был отравленный дротик, предназначенный Джинши, который она метнула в его сердце. На это громкое во всех смыслах заявлений молодой учитель вновь рассмеялся, ничуть не оскорбленный. - Павлин? Я польщён. Это прекрасная и царственная птица! - Зато визгливая и бесполезная! - тут же бросилась в наступление Лиюнь, даже не давая себе передышки, чтоб хотя бы обдумать следующий шаг и сделать оскорбления более остроумными, - и если ощипать пёстрый хвост, то она окажется обыкновенной курицей! - Однако одно павлинье перышко на вес золота, - парировал Джинши, - и многие мечтают этим пером обладать. А что ценного может предложить, скажем, ворона? Возмущенное карканье, потому что она завидует павлину? - Это я ворона?! - Лиюнь опешила от такого определения своей сущности, её щёки вспыхнули, отчего веснушки стали ещё ярче. - По-моему, сходство более чем очевидно, - хмыкнул Джинши, скрещивая руки на груди поверх халата, - такая же взъерошенная и крикливая. Ну, и это объясняет твою любовь к насекомым, скажем, стрекозам... Да он просто издевается над ней! Лиюнь была готова запустить в него первую подвернувшуюся банку с травами или окатить его своим же отваром. - Ах так?! А вороны... вороны - умные! - выпалила она первое, что пришло в голову, - и свободные! Летят, куда пожелают! А павлин всю свою жизнь живёт в золотой клетке, из которой ему никогда не выбраться! И какой тогда толк от всей этой роскоши, если ты не волен распоряжаться своей судьбой? В этот момент по самодовольному лицу мальчишки скользнула тень. Улыбающийся до этого рот в миг искривился, как у недовольного ребёнка. Она его задела! Укол иголкой, но в самое сердце! Тёмные брови, ровные и густые, словно нарисованные тушью на белом холсте, сдвинулись к переносице. - Ты, что ли, вольна? - тихо спросил он, его молодой задорный голос теперь звучал глухо и сердито. - Представь себе, да! - Лиюнь храбро вздёрнула подбородок, гордо расправив плечи, похоже, она сама верила в свои слова. Джинши вдруг шумно выдохнул и шагнул прямо к ней, возвышаясь над её невысокой фигурой, так он казался еще выше. В его взгляде мелькнул недобрый огонёк. - Ты столь уверена, ученица лекаря, - проговорил он всё тем же низким голосом, - но одно слово императора, и ты окажешься в темнице! - Вот как? - его давящее присутствие ничуть не смутило разошедшуюся Лиюнь, - и за что же, позволь полюбопытствовать? Не за то ли, что назвала одного учителишку павлином? Тогда тебя бросят в темницу по соседству, как лодыря и лгуна! Смею думать, императору не понравится, что наставник его младшего брата вместо уроков бьёт баклуши! Как тебе не стыдно - повелитель тебе своего меньшого братца доверил, а ты... Ведь бедняга болен! Джинши было разомкнул тонкие губы, чтоб сделать свой словесный гамбит, но что-то его остановило. Его лицо, до этого мрачное, вдруг просветлело, как небо в ясный полдень. Он выпрямился и вдруг искренне рассмеялся, закинув голову назад, волосы тёмным шёлком распластались по его спине. Он хохотал так, будто Лиюнь рассказала уморительную шутку. Господин Хайси, в угрюмом молчании наблюдавший за всей их перепалкой, воззрился на веселящегося учителя с изумлением, граничащим с умопомешательством. Украдкой старик смахнул проступившие капли пота на морщинистом лбу и вздохнул с облегчением, как будто миновало что-то страшное. А вот Лиюнь пришла в ещё большее негодование. - Прекрати надо мной надсмехаться! - потребовала она срывающимся голосом, - перестань! - Помилуй, как же я могу прекратить, когда ты столь... забавна! - Джинши наклонился, и их лица оказались совсем близко, - ворона! Он щёлкнул по её носу, усыпанному веснушками. Так поступают с детьми или животными, которых находят потешными. Кому-то этот жест мог показаться милым. Для Лиюнь он был в высшей степени оскорбительным. - Павлин! - выкрикнула она ему прямо в лицо, а затем круто развернулась на босых ногах и выбежала из лазарета, едва не сбив с ног бедного господина Хайси, не в силах одолеть противника и спешно покидая "поле боя". Молодой человек глядел вслед ретировавшейся ученице лекаря, все ещё посмеиваясь и едва заметно улыбаясь. В его глазах теперь вовсю плясали озорные искорки, не было ни малейшего намёка на мстительность или обиду. - О, боги, мой господин... - прошептал лекарь, вновь покрываясь испариной и согнувшись в почтительном поясном поклоне, невзирая на свой старческий ревматизм, - умоляю, простите её! Она... она ничего не знала! Не имела понятия, кто вы! Прошу, помилуйте эту глупую девчонку! Не говорите об этом его величеству! Лиюнь не хотела оскорбить вас! - А я и не оскорблен, - тихо проговорил Джинши, приподнимая ладонь в царственном жесте, милуя своего поданного, - скорее, наоборот. Так значит, Лиюнь... Тонкие губы изогнулись в ухмылке. Совсем как у искушенного прожигателя жизни, которому случай подбросил новое развлечение. Джинши вдруг запустил руку за пазуху, жестом фокусника вытащив нефритовую заколку в виде стрекозы. Целую и невредимую. - Лиюнь, - красивые пальцы бережно поглаживали холодные крылышки, на которых танцевали блики уходящего солнца.