Последний поход

Декабрь 1958 г, закрытый город Челябинск-40, п/я 404. Серый рассвет цеплялся за пологие уральские холмы, никак не желая наступать. С высоты город казался вырезанным из тайги прямоугольником — неуместным, инородным, ещё не прижившимся среди леса, что плотно обступал его со всех сторон. Советский стройбат и лагерная дисциплина уживались здесь удивительным образом: маленький мир внутри гигантского атомного комплекса, которого официально не существовало на картах. Площадка, носившая служебное название «Озеро», не была похожа на озеро в привычном смысле. Тёмная свинцовая поверхность, скованная неровным льдом, с пятнами и разводами. Где-то под ним угадывалось движение, и от этого возникало странное ощущение, что вода не замёрзла до конца, а просто затаилась и чего-то ждёт. Место, где ещё не так давно простиралось настоящее, живое озеро, с берегами и отражённым небом, теперь вообще не воспринималось таковым. Скорее — странная зона, где природа, случайно оказавшись внутри стройки, так и осталась там, как часть процесса. Иногда с поверхности поднимался слабый пар — короткие дрожащие струйки, которые тут же сносило ветром. Даже снег вёл себя здесь иначе: не ложился ровным слоем, а скользил по земле, цепляясь за неровности, и исчезал у самого края тёмной ледяной глади. Стройка дышала тяжело, как старик с кашлем. Гул экскаватора рвался где-то вдалеке, но толку с него было мало: промёрзший грунт не сдавался. Рабочие внизу копались медленно, в полсилы, будто каждый удар лома вырывал из них остатки тепла. Молодой прораб шёл по краю котлована, отбивая подошвами ледяную корку. Телогрейка на нём была старая, потертая, воротник сбит инеем, нос красный от мороза. — Ну что, мужики, опять земля не берётся? — крикнул он, глядя на неподатливые комья. — А ты сам попробуй, инженер, — буркнул Семёныч. — Мёртвая она, промёрзла до камня. — Так я и пробовал. Когда вы на перекур ходили, я копал. Парень снял рукавицы, поправил сползшую ушанку, глянул прищуром, потом спрыгнул вниз — снег хрустнул, сапоги утонули по щиколотку. Он подхватил лопату у ближайшего рабочего, проверил черенок, ткнул лезвием в снег, примерился. Поставил ногу на верх лопаты, и медленно вдавил металл в землю. Металл звякнул, но лёд поддался. Земля треснула, будто корка хлеба. Он навалился всем весом, поддел лопату снизу и вывернул целый пласт — серый, тугой, как глина. Ком земли перевалился через край и шмякнулся в сторону, рассыпавшись на мерзлые глыбы. — Вот так, — сказал он спокойно. — Не руками копайте, а спиной. Земля — она как живое существо. Не сильных любит, а упорных. Мужики переглянулись. — Во даёт! Сам в яму полез! — крикнул кто-то. Молодой заключённый, с синими татуировками на пальцах, усмехнулся: — Прорабу бы нашему в кино сниматься, а не землю копать! Юра выпрямился, улыбнулся краешком губ. — В кино холодно, Николай. Свет ставят, а толку — ноль. Зато у нас тут тепло: и поработаешь, и согреешься. А главное — проку больше. Пару секунд стояла тишина. Потом кто-то хохотнул, другой подхватил, и вся бригада вдруг засмеялась — громко, хрипло, от души. Морозный воздух зазвенел от смеха, как стекло. Даже тот, с татуировками, опустил взгляд и улыбнулся шире, уже без бравады. Семёныч, старший, покачал головой, взял лопату покрепче: — Ладно, парни, слышали?! Копаем не руками, а спиной. Прораб сказал — значит, правда. Послышался хруст шагов — по скользкой площадке быстро шагал человек в строгом пальто, шапке и перчатках, держа в руках слегка подмёрзшую папку. Он почти бежал, снег сыпал у него из-под сапог, а ветер свистел вокруг. Не останавливаясь, он громко крикнул: — Кривонищенко, к начальнику! Юра упёрся ногой в доску, ухватился за край котлована и одним рывком выбрался наверх. Он сделал театральный жест рукой, будто машет как командир полка: — Держите строй, ребята! И помните: если что упадёт — пусть падает красиво!

***

— Так чего, мужики? — Колька-Грач скинул варежку и почесал лоб. — Он правда, что ль… ну, сынок того самого… генерала с Белоярки? — Да не! Однофамилец, наверное, — замялся Пётр, ковыряя землю штыком. — Был бы начальничий сынок — в сапогах лакированных ходил бы, а не в этих кирзачах говно месил. — А я говорю, сынок! — не унимался Грач. — Глянь, как говорит — ровно, без матерщины. — Та ну, брось! Чего бы ему тут торчать, в этой дыре? — фыркнул Федя, тыкая в котлован, — сидел бы в тепле, девок катал, бабки родительские тратил. Не, этот не такой. — Ну да, — хмыкнул кто-то с конца ямы, — вместо того чтобы шпильки в платках считать, он тут лопатой машет. — Ну, может, он… этот… по линии воспитательной работы, — протянул кто-то из зэков, с усмешкой. — Сыночку характер крепит. — Ага, конечно, — подхватил Шустрый, — папка сказал: «Иди-ка, сынок, на стройке повъёбывай, а то в институте совсем разнежился!» — Да брось, — перебил Семёныч. — Я таких сынков видел, те только языком машут. А этот вон какой — простой, человечный. Не орёт, не давит, слово держит. Значит, не липовый. Уж поверьте, я многих на своём веку повидал! Никакой он не сынок. Наш он, мужики. Свой. Затем добавил вполголоса: — А если и сын, то правильного отца сын.

***

В бытовке работяг было пусто, гудела печка-буржуйка, пахло углем и кипятком из старого чайника. Юра зашёл ненадолго — нужно было написать рапорт заранее, до разговора с Николаичем. Он плюхнулся за стол — кособокий, ободранный, с разводами чернил. Рукавицы затвердели, пальцы гудели после мороза. Достал лист бумаги и начал писать: «Бригада выполняет план на 80%. Земля промёрзла, что значительно замедляет работу. Люди работают на пределе, несмотря на сильный холод. Тяжёлые условия повышают риск травм. Прошу предоставить экскаватор, дизельный компрессор и дополнительный комплект тёплой одежды. Каждый человек в бригаде ценен, и я лично считаю, что без этих мер работа становится слишком рискованной». За окном мело, слышался глухой звон железа — рабочие возились с арматурой у котлована. Юра вспомнил, как утром начальник участка говорил: — Нам не люди нужны, а кубометры. «Не люди, а кубометры…» — эхом прозвучало в голове. Игорь попросил не высовываться. Но как же тогда? А если разговор не заладится? Неизвестно, когда он вернётся, и вернётся ли вообще. Надо сделать для рабочих то, что в его силах. Минуту — ровно минуту — он боролся с собой, потом ручка рванула по бумаге: «Не считаю допустимым, чтобы ради формального выполнения плана подвергались риску человеческие жизни. Руководство обязано вмешаться. Следующий несчастный случай будет доказательством, что слова о безопасности — пустой звук. Если кто-то думает, что план важнее людей — прошу пересмотреть свои приоритеты. И, смею надеяться, эта бездушная система разлетится быстрее, чем чьи-то оправдания». Он отложил ручку и откинулся на спинку стула. Внутри что-то отпустило, словно щёлкнуло выключателем. Потянулся к жестяному чайнику, тот уже стоял горячим — спасибо кому-то из бригады. Плеснул себе кружку чистого кипятка, даже не подумав о заварке — голова была забита другим. Обхватил кружку обеими ладонями, сделал глоток и задумчиво уставился в окно. Снаружи всё шло своим чередом: гремело железо, ругались, смеялись, перекликались через ветер. Обычная стройка — живая и шумная. И всё же, в ней было что-то лишнее, едва уловимое. Не звук и не запах — что-то совсем иное. Год назад секретность здесь была тотальной. Даже ведущие инженеры, люди грамотные и привыкшие к сложностям, часто не знали толком, что именно они делают и для какой цели. Тревога и дисциплина шли рука об руку: каждый день был важен, а ошибка могла стоить жизни — своей или товарища. Теперь, глядишь со стороны, стало будто проще. Но иногда брало сомнение: не обманчива ли эта простота? Не скрывается ли за ней прежняя угроза? Где-то снаружи, совсем близко, раздался короткий сухой треск, как если бы кто-то щёлкал ногтем по стеклу. Потом стих, как будто ничего и не было. Мимо торопливо прошёл человек в белом — один из тех, что всё ещё мелькали тут и там со своими трещалками. Прошлой осенью их появление означало тревогу. Сейчас это стало просто службой — такой же обыденной, как пожарные или охрана. Рабочие могли уже и не замечать их вовсе. Не замечали они и других странных вещей: внезапно огороженные зоны, снятие верхнего слоя земли, непонятно зачем… Слухи, конечно, бывали, особенно среди заключённых — лагерная жизнь всегда была на это горазда. Но самое опасное было в другом — большинство не понимало масштаб. Он почти наверняка знал: угроза была не химическая. Физику ядерного процесса Юра понимал далеко не во всех подробностях, но суть чувствовал ясно: они возводили защиту против невидимого врага, который не рассеивается, а остаётся в земле надолго, может быть, на годы и десятилетия. Дома об этом тоже говорили, когда отец приезжал с закрытых совещаний. Не в деталях, но общая картина складывалась. Работы «государственного значения», эвакуации целых деревень… Отец редко чего-то боялся — он привык к сложным решениям и тяжёлым разговорам. Но в этот раз он боялся — за тех, кому ещё предстояло жить и работать в этих местах. Юра успокаивал себя простой, разумной мыслью: «Если бы опасность была по-настоящему серьёзной — разве стали бы ставить сюда столько людей?» Но внутри точил червячок сомнения: а вдруг как раз поэтому и ставят? Ещё какое-то время он смотрел на серую круговерть за стеклом, пока кипяток остывал. Мысли цеплялись, вращались по кругу, но он заставил себя отвести взгляд, резко выдохнул, поставил кружку на стол и взялся за другое письмо — не служебное, человеческое. «Здравствуй, Игорь. Ты спрашиваешь, как у нас дела. Да какие тут дела. Грязь, холод, люди уставшие до последней жилы. Работают как волы, а толку… Всё строим, строим, а потом приходит какой-нибудь из управления, и всё переделывай. Народ матерится, но молчит. Жалко их, честно. Один старик недавно руку обморозил, а его завтра на смену. Нет замены. Всё держится на таких, как он, и на их упрямстве. Иногда думаю: а что я вообще могу? И чем я лучше тех, кто их сюда ставит?» Стоп. Ну что за глупости? Он резко скомкал лист, бросил в ведро, бумага с тихим шорохом легла на угольную пыль. Взял новый лист и начал заново: «Здравствуй, Игорь! Письмо получил, спасибо! У нас всё идёт, как надо, мороз бодрит, работа спорится. Коллектив отличный, шутим, не скучаем. Я здоров, не переживай! Ты там, главное, готовь поход, и не отвлекайся ни на что. Без тебя пропадём, уж ты нас знаешь! С тобой и в поход, и в огонь, всегда всё ясно и под контролем. Что касается моего участия — чуть позже дам точный ответ. Пока всё неясно, но поверь, очень хочется пойти. Уже проверяю ботинки, надеюсь, они не развалятся на первой тропе, и шапку потеплее нашёл — на всякий случай. Крепко жму руку, твой друг Юрка». Ну вот — не бог весть что, но сойдёт. Теперь можно и на ковёр.

***

В небольшой комнате чуть пахло геранью и бумагой. Женщина в сером свитере и очках на цепочке заполняла журнал, когда дверь приоткрылась, и в проём заглянула другая — румяная, взволнованная, с узлом платка на голове. — Клавдия Степановна, можно у вас… капель от сердца? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Конечно, конечно, — сразу отозвалась Клавдия Степановна, подвигая стул, взяла пузырёк, налила в ложечку, протянула. — На, держи, Нюра. Что такое-то опять? Нюра вздохнула и махнула рукой, будто отгоняя лишние слова: — Да… опять Юра. Клавдия Степановна понимающе поджала губы, кивнула и, не говоря ни слова, потянулась к другому пузырьку — поменьше, без этикетки, с остатками янтарной жидкости. — На, вот этот ещё возьми, — произнесла она. — Этот крепче. Нюра благодарно кивнула, взяла пузырёк обеими руками и направилась к своему столику у двери кабинета, за которой уже раздавались гулкие крики.

***

Горизонтальные окна высоко под потолком скупо пропускали холодный зимний свет. Кабинет был просторным, но без излишеств: в углу — сейф, облупленный, с вмятиной на дверце, будто его когда-то пнули со злости; сверху пристроился сиротливый кактус, который изредка поливала нерасторопная секретарша. На стене в тяжёлой раме — портрет вождя с суровым взглядом. В углу гудел радиоприёмник, правда, сейчас его почти не было слышно. — Это что такое?! — рявкнул Владимир Николаевич. Он держал в руке лист бумаги, которым только что с силой хлопнул о стол. Ворот рубашки его был расстегнут, глаза красные, то ли от недосыпа, то ли от злости. Юра стоял напротив. Стул с потрёпанной обивкой одиноко приткнулся в стороне, как ненужный свидетель. — Я тебя спрашиваю! — голос начальника был уже на полтона выше обычного. — Это что?! — Вы читать не умеете? На секунду стало тихо. Слышно было, как за стеной хлопнула дверь, и где-то в коридоре коротко кашлянули. — «В связи с абсолютным нежеланием работать в данной системе»…- Николаич поднял взгляд. — Я тебя спрашиваю, это что такое?! Ты в своём уме?! Он швырнул лист обратно на стол, провёл ладонью по лицу. — Ты понимаешь вообще, что ты пишешь? Это не записка дружку. Это документ. Документ, мать твою! Если эта бумажка выйдет за пределы участка — с меня три шкуры снимут. С меня! — он ткнул себя пальцем в грудь. — А тебе… тебе даже отец не поможет! Он обошёл стол, сделал шаг вперёд. — Думаешь, тут что, кружок по интересам? Можно писать, что в голову взбредёт? Да нас всех тут выебут! И тебя, и меня, и весь участок за компанию! И не спросят, кто первый начал! Он помолчал, потёр виски. Часы на стене нервно отстукивали секунды, улавливая редкие моменты тишины. Юра и сам не знал точно, чего хотел — вернуть разговор в нормальное русло или высказать всё, что накипело. — Я уже не в первый раз… — А я в который раз говорю тебе — НЕТ! — Николаич сделал круг и вернулся за стол, как за линию обороны. — Нет! Понял? Нет! Он резко выпрямился. — Что ты заладил, как заезженный? Тебе плохо здесь? Или платят мало?! — голос сорвался, стал резче. — Ты скажи прямо! Юра шагнул вперёд. — Всё деньгами откупаетесь! Деньги есть, так значит можно людей убивать?! — сказал он громче, чем до этого. — Ты мне здесь не ори!!! — начальник стукнул ладонью по столу, бумаги подпрыгнули. — А вы иначе не слышите!!! Николаич перевёл дух, дёрнул ворот рубашки и попытался вернуть голос в прежнюю, ровную колею. — Ну что за чушь? Ты что, умер? Вон как шумишь, живее чем на митинге. Юра стоял, не двигаясь, как будто сейчас должно было решиться что-то важное. Как будто этот разговор не повторялся пятисотый раз за последний год. — Я здесь по своей воле. А люди понятия не имеют… Вы хоть раз им сказали? Сказали, почему их с участка снимают? Начальник не ответил. Отвёл взгляд, будто вопрос был не к нему, а к стене, к старым часам, или к давно сломавшейся кукушке, чья голова нелепо торчала над циферблатом, так, что казалось — её тоже уже давно хватил нервный тик. — Не их это дело, понятно? И не твоё! — А чьё? — Юра шагнул ближе, чувствуя, как закипает кровь. — Они ведь не просто так там… Они дело делают. Важное. Так почему их расходуют, как материал? Николаич продолжал рассматривать стопку бумаг на столе. Юра не отступал. Он шагнул вперёд, аккуратно, чтоб не спугнуть внимание начальника. — Нечестно это, Владимир Николаич. Они же идут, как на… обычную стройку. Николаич поморщился, потёр лоб, будто хотел стереть весь этот разговор, как случайную оплошность. — А ты мне что предлагаешь? — сказал он уже тише, — Встать перед ними и начать объяснять? Сам подумай, к чему это приведёт. Он почти оправдывался, и сам это понимал — оттого злился ещё больше. — Разве нельзя остановить? — упрямо спросил Юра. — Подождать. — Миллион раз говорил: объект не тот, где «подождать». Очнись уже! — Да причём тут объект?! Вы людей туда гоните! — Куда «туда»? — отрезал Николаич. Юра запнулся, впервые за весь разговор. — Туда… — он набрал воздух, подбирая слова. — в грязь. Не то слово. Слишком простое, безобидное. Но другого не было. Другое было нельзя. Он поднял глаза на Николаича — с какой-то детской надеждой, что в этот раз тот поймёт. Но тот только развёл руками, тяжело вздохнув, словно повторял давно заученную роль, в которую сам до конца не верил: — Ишь ты… Нашёл проблему. Это стройка, парень. Здесь везде грязь. — он кивнул в сторону окна — Думал, тебе тут профилакторий? Или курорт Сочи? — Дурака не валяйте! Поняли вы всё. — Юра сделал ещё шаг, голос снова сорвался. — Или мне сказать, как есть? Начальник не отставал — щёки его покраснели, дыхание участилось. — Скажи! — Он наклонился вперёд через стол. — Скажи, и пойдёшь по этапу! Всех за собой потянешь! Разговор всё сильнее напоминал грозовой фронт. — Да ты… щенок! — почти выкрикнул Николаич. — Родился с золотой ложкой во рту, теперь решил в героя поиграть? На кой черт вообще сюда свалился, на мою голову?! Ты же можешь жить, как хочешь! Юра смотрел, не отводя взгляд. — Я и так живу, как хочу. Повисла тишина. Начальник вдохнул и выдохнул. — Так и живи. Только тихо! — сказал он негромко, словно из него вышел весь пар, и больше не осталось. — Ты знал, куда шёл. Ты подписку читал? Читал. — Может и так. Молчать — подписался. Но смотреть на это я не подписывался. Николаич опустился на стул, плечи поникли, лицо устало сморщилось. Опёрся локтями о стол, потер лоб ладонью, и с минуту сидел, уставившись куда-то вглубь себя. Затем неожиданно тихо выдохнул: — Я смертельно устал, Юра… Ты думаешь, я кто? Зверь? Мне ж оно всё вот тут, — он провёл ребром ладони по горлу, — день за днём одно и то же: сроки, проверки, люди, бумажки — и всё это без права на ошибку… Эти твои рапорты… — он ткнул пальцем в бумаги. — Что это за поэзия, а? Так нельзя. Понимаешь ты или нет? Ты думаешь, им есть дело? Да всем похер! На тебя, на меня, на людей! На всех!!! Он резко осекся, будто сказал что-то страшное. Бросил взгляд на портрет за спиной, затем на дверь. — Ты думаешь, всё просто? В сказку попал? — продолжил он уже жёстко, с холодной ясностью. — Отсюда выход только вперёд ногами! Юра помолчал секунду, глаза его вспыхнули. — Прекрасно! Полностью устраивает! Он достал из кармана маленькую потрёпанную корочку в красной обложке и с размаху швырнул её об стену. Пропуск ударился с глухим стуком, аккурат в портрет вождя. Рама дрогнула, портрет слегка покосился. Юра развернулся и направился прочь. — Стоять! — заорал начальник, выскочив из-за стола. — За такие фортели на режимном объекте… Хлопнула металлическая дверь.

***