Последний поход

Декабрь 1958 г, г. Свердловск, Областной комитет КПСС В этом кабинете никто не кричал. Тишина была настолько густой и давящей, что казалось, будто каждый звук растягивается в вечность, а минута превращается в час. Высокий потолок украшала лепнина, на стенах красовались портреты партийных деятелей, обрамлённые позолотой. Двое за резным массивным столом говорили медленно и чётко, чеканя каждое слово. — Послушайте, Александр. Вы меня неправильно поняли, — произнёс мужчина елейным тоном, который, по-видимому, считал «отеческим». — Я не прошу вас шпионить. Я предлагаю вам, — он чуть подался вперёд и скрестил пальцы в замок, — возможности. Это был довольно толстый мужчина с заметным брюшком, которое почти вываливалось из аккуратного, но слишком узкого костюма. Он вальяжно утопал в тяжёлом кресле с тёмной бархатной обивкой. Щёки его были немного красноватыми, как у человека, который часто ест сладкое и курит за рабочим столом. Бледный молодой человек с высоким лбом сидел напротив. Его осанка выдавала привычку держать себя в рамках и контролировать каждое движение. Те, кто знали его достаточно хорошо, могли бы заметить, что взгляд его встревожен, губы сдержанно сомкнуты, а подбородок чуть напряжён. Однако светлые, почти серые глаза холодно наблюдали за собеседником, не выдавая решительно никаких эмоций. Он приподнял бровь: — Возможности, говорите… Любите красивые слова. Предполагаю, эти «возможности» связаны с тем, что я должен буду что-то делать, и при этом молчать, как рыба. Чиновник ничуть не смутился. — Мы работаем в разных направлениях. Будучи наслышан о вашей любознательности и аналитической инициативности, уверен, вам было бы интересно… — Интересно, — перебил Саша. — Интересно только, кто будет получать премию за мои подвиги. — Мы, конечно, могли бы говорить о наградах, но это вторично. Главное — чтобы вы понимали, что предлагается работа, достойная ваших способностей. — Благодарю, — спокойно сказал он. — Но я не могу согласиться. — Послушайте, — мужчина сделал паузу, как будто собирался с мыслями. — Вы ведь понимаете, что отказы имеют последствия. Для семьи, для близких. Иногда мелочь, а иногда — последствия серьёзные. Долгом взрослого человека является соблюдение не только своих интересов, — толстяк щёлкнул запонкой и снова сложил руки. — Ваш отец просил о переводе, мы пошли навстречу. Партия всегда идёт навстречу тем, кто лоялен к ней. Не буду лукавить — многие из ваших коллег были бы рады дать согласие… — Я вам своего согласия не даю, — снова перебил Саша, расставляя каждое слово с ощутимой паузой. Чиновник медленно поднял глаза, и эта краткая пауза показалась бесконечной. — Вы осознаёте, что столь категоричным отказом вы привлекаете… внимание? — Я к этому привычен, — он слегка повёл плечом. — Природная привлекательность. Глухой бой часов разрезал паузу. Саша почувствовал, как каждая деталь интерьера — массивная мебель, тяжёлые ковры, плотный свет — словно придавливает его к полу. — Александр, я не шучу. Наблюдение ведётся давно, и не ради любопытства. Советую учесть это. И только вам решать, когда и чем это закончится для вас. — Надеюсь, у ваших наблюдателей хороший кофе. Пусть бодрствуют во славу науки. — Дерзости вам не занимать, — произнёс чиновник с тенью лёгкого сожаления. — Жаль тратить такой ум на пустые игры. Саша сжал ладони на подлокотниках кресла, стараясь сохранять ровное дыхание. В голове же крутились мысли: вот он, весь этот спектакль власти… И что он о себе думает? — И всё же… Уверены, что не пожалеете о таком поспешном решении? Мы могли бы продолжить разговор в более располагающей обстановке… скажем, вне стен учреждения. — Благодарю. Я предпочитаю сам выбирать, где проводить личное время и с кем. Чиновник небрежно потер виски, поправил галстук, медленно постучал пальцем по подлокотнику. Взял в руки папку и долго смотрел на неё, будто бы читая. На лице отражалось натянутое выражение спокойствия. Наконец он подался вперёд и спросил: — В чём причины вашего отказа? Есть что-то, чего я не знаю? Может быть, что-то, о чём мне… следует знать? Александр наклонил голову, медленно обдумывая ответ, и наконец произнёс: — Да, вы правы. Есть кое-что, чего вы не знаете. О чём вам следовало бы знать. Но, по правде сказать, сомневаюсь, что вам это будет… полезно. — Говорите, — воодушевился чиновник, снова возвращая «отеческий» тон. — Говорите, Саша. Что мне следует знать. Тишина повисла плотной, звенящей пустотой. Было слышно, как щёлкает пружина в часах. — Совесть. Ознакомьтесь с этим понятием на досуге. Человек в костюме моргнул — раз, потом другой. Приоткрыл рот, но слова не последовали. Плечи его опустились, как будто вся тяжесть этого мира легла на них. Он вернулся к бумагам, не поднимая глаз. — Вон, — прозвучало тихо, почти неслышно. Портреты вождей глядели прямо перед собой — строгие, пустые и пугающе безжизненные. Саша повернулся и без лишнего шума вышел из кабинета, унося с собою запах дорогого табачного дыма и чувство, что в этой комнате он не был полностью победителем, но и не проиграл.

***

Он спустился по широкой лестнице, кивнул вахтёру и вышел на морозный декабрьский воздух Свердловска. Снег хрустел под ботинками, но внутри всё ещё жгло. Не от страха. От презрения к этой липкой, елейной манере давления. Вернувшись в здание НИИ — серый, неприметный корпус с табличкой «Лаборатория прикладной физики» — он прошёл через КПП, показал пропуск и направился к служебному лифту в дальнем крыле. Это был грузовой подъёмник, потрёпанный, с решётчатыми дверями. Он закрыл их вручную и нажал «–2». Двери разошлись бесшумно. Коридор тянулся вперёд узкой бетонной кишкой, освещённой редкими лампами под матовыми плафонами, будто пространство намеренно лишили глубины. Серые стены, вытертый пол. Шаги отдавались глухо, словно здесь не приветствовали лишних звуков. Никаких табличек, никаких надписей «Посторонним вход воспрещён». И так было ясно: посторонним сюда хода нет. Здесь вообще не предполагалось существование посторонних. Большинству людей такая атмосфера показалась бы давящей. Но не ему. Всё чаще ему казалось, что именно здесь — настоящая жизнь. А там, наверху, с их кабинетами, портретами, речами и галстуками — шумная, пёстрая бутафория, декорации для чужой пьесы, в которой он давно отказался играть. В конце коридора его ждал второй лифт, поменьше. Саша вошёл в кабину и нажал единственную кнопку без надписи. Лифт дёрнулся, загудел и медленно пополз вниз, на добрых сорок метров под землю. Лаборатория встретила его ровным гулом аппаратуры. Воздух был сухим, чуть металлическим на вкус. Вдоль стен тянулись стойки с приборами: шкалы, стрелки, самописцы, осциллографы с зеленоватым свечением экранов. Бумажные ленты медленно ползли, оставляя на себе аккуратные, почти скучные линии. Всё здесь жило размеренно, без суеты, будто время внутри шло по собственному, более честному графику. — О, наконец ты, — произнёс Федосеев, даже не оборачиваясь. — Опять с верхами чаи гонял? Он стоял у пульта, проверяя показания. Формально — такой же, как Саша, младший сотрудник. Фактически — старше по возрасту, партийный и потому уверенный в своём праве быть недовольным. Саше нравились их короткие перепалки — не дружеские, нет. Скорее, злая возможность выпустить пар. Но сегодня настроения не было. — Да, товарищ Федосеев, — ответил Саша спокойно, снимая пальто. — Верхи требуют отчёта о нашей… продуктивности. Он переоделся, накинул тёмно-синий рабочий халат, застегнул его не до конца. Подошёл к столу, пролистал журнал протоколов. Строчки шли одна за другой — аккуратные, ровные. Ничего необычного. — Всё тихо, — проворчал Федосеев, сдавая пост. — Скучно, как в могиле. Скучно? Саша едва не фыркнул. Как вообще этот человек сюда попал? Назвать скучным то, что происходило здесь… нужно либо вовсе не понимать сути вещей, либо понимать слишком поверхностно. — Добро, — сказал Саша ровно. — За весельем у нас, товарищ Федосеев, в цирк ходят. Здесь другое назначение. Федосеев хмыкнул и ушёл без лишних слов — его ждала «общественная нагрузка» наверху. Саша сделал дежурную запись: «12:15:08. М-17: микрофлуктуация м.п. по оси Х. Дельта отсутствует. Нет роста сингулярности» Ещё раз проверил модули и сел в кресло у пульта. На полке рядом прижилась стопка книг — его личная роскошь, разрешённая негласно: большую часть времени он был предоставлен сам себе, а в одиночестве он никогда не скучал. Полка выглядела как компромисс между библиотекой и рабочим архивом: строгие академические журналы соседствовали со сборниками Азимова и Брэдбери, рядом — английские издания Смита и Кларка. Он любил читать в оригинале: так мысль не терялась в переводах. Саша достал том в потёртой обложке — «The City and the Stars». Он подумал о том, каким удивительно неподвижным получилось будущее у автора. Вроде бы века прошли, техника дошла до чёрт знает чего — а люди всё те же, только аккуратнее упакованные. Выходит, можно улететь очень далеко, построить вечный город, победить смерть, и всё равно застрять в одном и том же дне. Кларк честно показывал, что бывает, когда ум становится сильнее любопытства. Технологии растут, а горизонт — нет. Саша вдруг ясно понял, почему его так раздражает это ощущение неподвижности: будущее, если его строить слишком осторожно, перестаёт быть дорогой и превращается в помещение. Тёплое. Удобное. И без окон. Он вспомнил, как разочаровался, когда его определили сюда. Мальчишкой он мечтал совсем о другом — о далёких орбитах, о звёздах, о бесконечности. Здесь ничего подобного не было. Он думал — его ждёт что-то, направленное наружу, в небо. А оказалось — внутрь. Вглубь. В то, что не имело координат и, в общем-то, вовсе не нуждалось во взгляде человека. Он быстро понял, насколько ошибался. Да, работа была иной. Но он всегда был наблюдателем по складу ума. И то, что ему доверили, ложилось на него естественно — как правильно подобранная формула, как метод, который наконец совпал с задачей. Риски? Конечно, были. «Редкие незначительные события», как гласили подписки. Это его не тревожило. Если здесь случится что-то по-настоящему серьёзное, то конец будет не только ему. Этот бетонный мешок, вся эта «защита», — лишь вежливая иллюзия для успокоения начальства, как и всё вокруг. Значит, беспокоиться не о чем. Дверь отворилась после короткого, дежурного стука, и в кабинет заглянула девушка — эталон того, что теперь считалось красивым: при фигуре, румяные щёки, короткая стрижка под «победу», простое платье с белым воротничком. Видная, как с плаката. — Сааш! — позвала она с задорной улыбкой. — Идёшь в столовую? Он отмахнулся, не отрываясь от книги. Она не спешила уходить. Вошла на полшага внутрь, прислонилась плечом к косяку, сцепив руки за спиной. Окинула оценивающим взглядом то ли кабинет, то ли что-то ещё. — Там сегодня борщ! Может, принести тебе? — Борщ — это серьёзный аргумент, — сказал он сухо. — Но не сегодня. Спасибо, Тоня. Она не обиделась — такую ничем не проймёшь, — и скрылась с лёгким смешком. Саша в очередной раз удивился про себя: и чего товарищи носятся за юбками, жалуются на одиночество? Вон же оно, внимание, льётся рекой — улыбки, записочки, борщ в придачу. Бери не хочу. Только ему от этих улыбок давно уже не было ни тепло, ни холодно. Девушки остались за дверью, которую он закрыл навсегда. Чтобы он ещё раз?.. Нет, спасибо, ему хватило. Тишина, кабинет, и даже модули — всё это казалось куда безопаснее сердечных хитросплетений. Ещё раз проверил объекты. Тихо. Открыл журнал, сделал дежурную запись: «13:15:08. М-17: микрофлуктуация м.п. по оси Х. Дельта отсутствует. Нет роста сингулярности». По правде, с каждым днём люди нравились ему всё меньше — казались скучнее, всё более предсказуемыми. Сознанием он понимал: мир не ограничивается НИИ. Есть семья, друзья, город наверху. Но тратить на них внимание? Жаль. Бывало, не возвращался домой ночами — а что там интересного? Пустая квартира, радио с речами, соседи с разговорами о быте. Лучше здесь, в тишине, с книгами и объектами. Люди — как фон, мешающий сосредоточиться. К чему это приведёт? К полному отстранению, наверное. И ладно. К старым друзьям это, разумеется, не относилось. И к походам. Их он действительно любил. За редкую возможность идти и молчать, не объясняясь. За костёр, который не требует слов. За чувство пути, когда всё лишнее отсекается само собой. Там от людей оставалось только нужное — надёжность, умение держать слово, способность не мешать. Для человека вроде него это было почти идеальным обществом. Он вспомнил, как Игорь однажды сказал о нём с тем особым простодушием, которое у него всегда выходило убедительным: «Вовсе не хам. Просто человек, который вполне мог бы быть душой компании, если бы компания его не раздражала». Саша тогда сделал вид, что не услышал. Но фраза запомнилась. Письмо от Игоря лежало тут же, поверх стопки книг, словно напоминание о мире за пределами этих стен. Он взял его в руки, постучал краем конверта по столу, задумался. Слабый, почти неразличимый сигнал на экране вырвал его из мыслей. Книга отлетела в сторону — пришло время работать. Спустя минуты он протоколировал: «13:45:27. М-17: микрофлуктуация м.п. по оси Х. Дельта-g = 0.001. Нет роста сингулярности». Он чуть не добавил: «Не проявляет беспокойства». И тут же усмехнулся: наделять эти штуки эмоциями? Это уже граничит с шизофренией. Нет, конечно, не живое, просто — новое. Прорыв. Те самые возможности, о которых твердят официозные бумаги. Порой он ловил себя на мысли, что считал их… красивыми. Насколько уместно измерять красоту, к примеру, набора данных? Или формулы? Он осаживал себя: это наука. Не красота. «В самом деле, стажёр Колеватов, ты ж не художник!» Он даже придумал для них название — про себя, конечно, не для протоколов и руководства. Как в том старом рассказе про калькуттскую тюрьму, куда набили людей, и оттуда никто не вышел живым — настоящая бездонная тьма. Или как у Эдгара По в «Мальстрёме» — гигантская воронка, засасывающая корабли без шанса на спасение. Возможно, излишне романтизированное, но ему казалось, что оно подходит как нельзя лучше. Закончив запись, он откинулся в кресле, довольно потёр виски. Дельта положительная — да уж, ну и денёк сегодня! Такое не часто увидишь. Вернувшись к письму, он вскрыл его небрежно, ожидая обычных новостей из университета — но нет. «…Поручение кафедры… проверка в походных условиях… твой аналитический ум» и всё такое… Он откинулся в кресле, посмеиваясь про себя. Игорь, перспективный и эталонный, всегда по уставу. Но — Саша знал его чуть лучше. Слишком талантлив, слишком умен… и слишком упрям, чтоб просто так идти в глушь по чужой указке. За этой историей явно стояло что-то ещё — его личное. Может, ловля инопланетных сигналов, может, что-то ещё, столь же безумное, завёрнутое в красную обёртку. Это было не просто любопытно. Это было тем, что нельзя пропустить. И да, в одном Игорь точно был прав: Саша не пропустит! — Надо же, — захохотал он вслух. — Чуть не купился на эту псевдопатриотичную прозу! Смех прозвучал неожиданно громко и коротко, ударился о стены и сразу рассыпался. В лаборатории снова воцарилась тишина — такая, какую он любил. Саша взялся за книгу вновь, стараясь вернуться к страницам. Разговоры с самим собой — это ещё куда ни шло. Главное — он посмотрел за стекло в вакуумное поле — с ними не начать разговаривать. Иначе следующий отчёт придётся писать уже психиатру.

***