Последний поход

17 января 1959 г, г. Каменск-Уральский, общежитие при радиозаводе «Октябрь» Январский день выдался на редкость солнечным, ясным, словно сама зима решила немного подобреть к людям. Снег хрустел под валенками звонко и весело, плотный, утоптанный, с голубоватым отливом. Над корпусами «Октября» тянулся лёгкий пар, трубы дымили ровно, по-рабочему спокойно, а окна общежития блестели на солнце так, будто их только что вымыли. Зина шла по узкой тропинке, что вилась между серыми пятиэтажками и редкими фонарями, чуть наклонившись вперёд — не от холода, а по привычке, словно спешила жить. Мороз щипал щёки, но солнце золотило снег, и от этого на душе становилось легче, будто кто-то положил на ладонь солнечного зайчика — пустяк, но от него теплеет. Авоська приятно оттягивала руку: внутри покачивалась буханка хлеба из булочной у рынка — свежая, ещё тёплая, две бутылки молока в стекле с фольговыми крышечками, что позвякивали друг о друга и, о чудо! — маленькая пачка «Мишки на Севере». Конфеты эти Зина буквально выхватила из-под носа у тётки в синем халате: только-только «выбросили» на прилавок, очередь ещё не успела вырасти, а Зина стояла третьей. Подумала: «Для девчонок, пусть порадуются». Она поднялась по ступенькам общежития, стряхнула снег с валенок о железную решётку и толкнула тяжёлую дверь. Внутри сразу запахло теплом — мокрыми пальто, мылом, столовской кашей и чуть-чуть табаком, который всё равно просачивался с улицы. Вахта у входа была на своём месте: высокий стол, журнал в клетку, телефон с тяжёлой трубкой и неизменный фикус в кадке у окна. На вахте сидела комендантша — полная женщина в тёплом платке и очках на цепочке. Она подняла голову от вязания, увидела Зину и сразу заулыбалась морщинками у глаз. — О, Зинуль, пришла! Ну как, замёрзла, поди? Морозец-то с утра ух какой был. Зина улыбнулась в ответ — искренне, тепло, а по-другому она и не умела. — Да ничего, тёть Марусь! Солнышко спасает! — Солнышко солнышком, а нос вон, красный, — заботливо заметила та. — Бегаешь всё. Тётя Маруся полезла под стол и протянула белый конверт. — А тебе письмишко. Только что почтальон принёс. Держи, родная, — она задорно подмигнула. — От молодого человека, между прочим! Сердце подпрыгнуло. Зина ещё не успела ничего подумать, а внутри вдруг всё поплыло, будто она оступилась на ступеньке, потеряв опору. В одно мгновение в голове вспыхнуло: «Неужели он?..» Надежда пришла горячей волной, смешалась с неверием, с глупой, детской верой, что вот сейчас, в этом конверте, лежит то самое слово, которого она ждала уже давно — и, быть может, снова всё станет как раньше. Она медленно взглянула на конверт. Сердце послушно, без сопротивления, упало обратно на своё место — тяжело, как мокрый снег с крыши. Не он. Совсем не он. Зина чуть улыбнулась — больше себе, чем кому-то. Вот ведь размечталась… Разочарование было коротким и почти стыдливым, к отправителю письма никакого отношения не имевшее. Оно было её собственным, глубоко личным — таким, какое не объяснишь даже самой близкой подруге. Она сунула конверт в карман и зашагала к лестнице. — Поешь хоть нормально! — донеслось вслед. — Поем! — старательно весело отозвалась она, уже поднимаясь бегом. Лестница гулко отзывалась шагам, перила были холодные, гладкие от тысяч рук. Где-то играло радио — тихо, сквозь стены, мужской голос читал новости.

***

Комната встретила запахом старого дерева и чего-то сладковатого — наверное, Танины духи «Красная Москва», которые она экономно капала на платочек. Три кровати вдоль стен, аккуратно застеленные покрывалами — два в крупную клетку, одно с выцветшими розами. У каждой — тумбочка: на Зининой стопка книг, будильник «Победа», фотография мамы в рамочке и маленькое зеркальце. Стол, накрытый клеёнкой с жёлтыми лимонами. Единственное окно — большое, с белыми занавесками в мелкий цветочек. Зина сама их шила из старой простыни, добавив кружевной каймы от бабушкиной скатерти. На подоконнике — банки с водой, в которых стояли веточки сосны, принесённые кем-то для запаха, и маленький кактус в кружке без ручки. Шкаф один на всех — деревянный, с зеркалом на дверце. На стене — вырезки из «Огонька»: артистки в платьях, виды Сочи. От батареи тянуло сухим теплом, на верёвке сохли выстиранные чулки и полотенце. Таня сидела на своей кровати, склонившись над тетрадкой — что-то черкала карандашом, наверное, отчёт по практике или письмо домой. Услышав шаги, вскинула голову — светлые кудряшки подпрыгнули. — Зинуль! Наконец-то! Что принесла? Молоко есть? Ой, давай чай заварим, а то я с утра на одном кипятке сижу! Сразу началась суета: Таня вскочила, загремела кипятильником, открыла тумбочку, проверяя, остался ли сахар. Зина рассмеялась: — Есть молоко, Танюш, и хлеб свежий. А вот ещё что вам! Она поставила авоську на стол, вытащила конфеты в яркой обёртке и высыпала их горкой в старую стеклянную вазочку с облупившейся позолотой по краю — заводской трофей. Таня ахнула, глаза загорелись. — Зинааа! — протянула Таня с настоящим восторгом. — Да ты что! Ты где их достала? Ой, прелесть какая! Давай одну сейчас, ну пожалуйста! Она потянулась, взяла конфетку, развернула фантик с шуршанием. А потом взгляд её упал на уголок белого конверта, торчащий из кармана Зининого пальто. Улыбка стала хитрой. Таня вскочила, выхватила конверт раньше, чем Зина успела опомниться, повернула его к свету и прищурилась. — Ого… письмо! Да ещё от поклонника. Смотри-ка, кто это тебе пишет? — Да ну тебя, Тань! Какой ещё поклонник? — Зина устало вздохнула. — Это от Госи Дятлова, по походу. Дела организационные, ничего такого. — Вот я и говорю! Третье письмо уж… — она приподняла конверт на просвет и прищурилась, будто могла что-то прочесть. Зина покачала головой, отвернулась к столу и принялась разливать молоко по кружкам. — Тань, ну хватит уже. Давай чай заваривать, а то остынет. Таня тем временем вертела конверт в руках. — Всё равно не отдам, пока не станцуешь! Ну же, Зин, разок! От радости-то! Зина потянулась за письмом. — Да ну тебя, выдумщица. Отдай сейчас же. Таня увернулась, подняв руку выше. — Ага, конечно! Просто так, значит, пишет? Не верю. Танцуй, говорю! Зина покачала головой, но уголки губ всё-таки дрогнули. — Ох, и вредная ты… Крутнулась раз-два на месте, легко, как в быстром вальсе, взмахнула руками, притопнула каблучком по крашеному полу. — Всё, хватит! — сказала она, всё так же улыбаясь, но уже настойчиво протягивая руку. — Отдай теперь, а то я по-настоящему обижусь. — Маловато будет! — довольно сказала Таня, но всё же милостиво вернула конверт. Зина взяла письмо и присела за стол, разворачивая. Таня тем временем не унималась: — А всё-таки, странный он. Такой видный парень, и один ходит. Никого даже не провожает… — Не до того ему, Тань. Серьёзный он. Наука, походы, диплом… — Вот именно, — фыркнула Таня. — Олька из третьей комнаты его на каток звала. Специально, между прочим. — И что? — А ничего! Он ей: «Вот здорово, сходите обязательно, погода хорошая» — и дальше про своё рассказывать начал. Даже не понял, что его звали. Зина засмеялась. — Ну вот видишь! Просто человек такой. — Или притворяется, — Таня прищурилась, затем приняла мечтательную позу: оперлась локтями на стол, сомкнула руки под подбородком, и на её губах появилась лёгкая, задумчивая улыбка. Даже тон её изменился — стал тише, серьёзнее, почти таинственным. — А вдруг и правда он тебе не только по походу пишет? А… по душам? Зина махнула рукой, не поднимая глаз от письма. — Придумаешь тоже. Она продолжила читать — медленно, внимательно. Вдруг остановилась и опустила письмо на колени. Лицо её стало виноватым. — Ой, Тань… С днём рождения его забыла поздравить, представляешь? Некрасиво-то как… Таня махнула рукой, уже наливая чай. — Да ничего страшного. Напишешь сейчас. Он же серьезный, не обидится. — Ну, может и так, — она продолжила читать. — О, а вот и кто идёт, утвердили! Следом шли знакомые имена: её друзья по УПИ, туристы, с которыми она ходила не раз — ребята все хорошие и надёжные. Она двигалась по списку одними губами, беззвучно, пока взгляд не споткнулся о… — Что? — вырвалось у неё резко. И дальше странноватое от Игоря: «…утвердили сегодня, сам не знал до последнего. Обстоятельства сложились так, что пришлось учесть многое. Знаешь ведь сама, поход непростой, да и дело обязывает. Надеюсь, отнесёшься с пониманием…» Зина хлопнула письмом по столу — сильно, с размаху, — чай расплескался, коричневая лужица поползла по клеёнке. — Не пойду! Я не пойду! — голос эхом отразился от голубых стен. Таня вскочила, глаза округлились от испуга. — Зин, ты что? Что случилось? — Не пойду в его чёртов поход! «С пониманием», ишь ты… «Сам не знал до последнего»! И ведь врёт, как заведённый! Она упала на кровать лицом в подушку, стукнула кулаком по байковому одеялу. «Да провались он пропадом, этот поход, и Гося, и этот…» Таня робко присела рядом, погладила её по голове — мягко, по-сестрински. Сердце бешено колотилось, в голове на секунду повисла пустота, а потом всё завертелось. Досада, гнев на Игоря. Как он посмел не сказать? И зачем вообще позвал этого…! Всё ведь было тихо, спокойно, а тут — бац! — сюрприз от руководителя. Он решает состав, он ведь знал… Конечно знал, не мог не знать… да все знают! Утаишь ли такое? Он что, специально? Или просто не подумал? Нет, друзья так не поступают. Хорошо, хоть сейчас написал — мог ведь вообще на вокзале сказать. Где-то глубоко внутри затеплилась надежда: а вдруг это судьба? Вдруг в походе поговорим, объяснимся. Может, недопонимание? Но эта мысль тут же смешалась с горечью: «А если нет? Как смотреть ему в глаза целых три недели в горах?» Зина медленно встала с кровати, перебралась за стол, взяла конфету — сначала одну, потом сразу вторую, сунула в рот, но не почувствовала вкуса. Глаза оставались сухими, но щёки пылали, а взгляд был таким, будто она готова схватить со стола кипятильник и огреть им любого, кто ещё хоть раз упомянет письмо, Игоря или, того хуже, её бывшего жениха, который ушёл без объяснения причин и чьё имя так некстати значилось в списке последней строкой.

***

— Не пойду, — повторила она решительно. Таня хлопнула по столу: — И правильно! Нужен тебе этот поход? Подумаешь, пуп земли нашёлся. Тебя вон, Виталик на Приполярье как звал! С ними и иди, сердечко побережёшь. С другой стороны, к этому походу они готовились месяцами. Впереди практика, работа, дела серьёзные… До походов ли тут? Быть может так статься, что это последний. И что тогда? Пропустить из-за дел сердечных, словно старшеклассница? Нет уж, не в таком духе её воспитали. — А то и пойду! — вдруг сказала она. — Вот ему! Пусть видит, что я… — Правильно! — Таня хлопнула ещё сильнее. — Уж тебя ли мальчишками пугать? Не на ту напали! А может, — она снизила тон почти до шёпота, — может, и наладить что получится… Зина задумчиво уставилась на подругу. — Думаешь? — Ну конечно! — Таня улыбнулась широко. — В горах, у костра… Романтика! Там всё по-другому видно. Она спохватилась, взглянула на будильник — стрелки уже подползали к четырём. — Ой! Ну ты как, успокоилась? А то мне пора уже… У меня же сегодня, — она покраснела, опустила глаза, — ну, ты знаешь… Витька-то билеты купил. Зина выдохнула, пригладила руками распушившуюся причёску, улыбнулась нарочно бодро. — Иди, Танюш, иди! Пусть хоть кому-то в любви повезёт! А я тут пока разберусь, ты не переживай. Скоро и Галка придёт, — она бросила взгляд на пустую кровать напротив. — Кино-то хоть какое? Таня засуетилась. Быстро натянула пальто, на ходу застёгивая пуговицы, намотала шарф, сунула в рукава варежки. — «Дело было в Пенькове»! Говорят, очень душевно! Ну всё, я побежала! Не вешай нос! Послала воздушный поцелуй, хлопнула дверью и ушла, оставив за собой добротный запах духов. Зина подошла к окну, распахнула форточку — морозный воздух ворвался в комнату, свежий, колючий. Привычный уральский, тот, что бывает в погожие дни. Где-то во дворе скрипели шаги, кто-то смеялся, хлопнула калитка. Заводской городок лежал под солнцем — небольшой, аккуратный, припорошенный снегом. Дым из труб поднимался ровно, голубоватыми столбиками. За домами темнели сосны, а дальше, где-то за ними, угадывались низкие уральские холмы. Снег на крышах блестел так ярко, что приходилось щуриться. «Вот вроде один и тот же пейзаж каждый день, — думала Зина, — а всё равно сердце радует». Налила ещё чаю, расправила письмо и прочла снова, уже повнимательнее, не обращая внимания на список. «Ты нужна, как никто… наши наработки…» Зина вздохнула тяжело. Наладить? Танюшка думает, можно. Но нет, ничего уже нельзя наладить. Поздно. Да и неправильно всё это — сломанное чинить. Сердце — оно ведь не лампочка перегоревшая. Так просто не заменишь. Чай в кружке уже остыл, но Зина всё равно держала её в ладонях, грея пальцы. «Неправильно я мыслю, — подумала она вдруг, почти вслух. — Как какая-то киногероиня. Фу». В соседней комнате играл радиоприёмник — женское сопрано, кристально чистое, звонкое, как колокольчик: Теплоход в долгий рейс уплывает, Не уйти от протянутых рук. У любви берегов не бывает, У любви не бывает разлук… Наверно, кто-то распахнул дверь. «А я ведь не какая-то "Укротительница тигров". Просто человек. С обидами, с гордостью, со своей любовью, которая, дура такая, до сих пор не проходит». Значит, и поступать надо по-человечески. По совести. Не по киношным страстям, не по тому, как в груди щемит. А просто — по-честному. Она вспомнила Игоря — как он всегда и во всём был рядом, как проверял каждый винтик, как говорил: «Зина, твоя голова нам всем нужна. Без тебя пропадём». И в глазах у него — никакой игры, только оно — дело. Настоящее, важное. Если нужна — значит, нужна. По крайней мере, Игорь — настоящий товарищ. Не из тех, кто голову морочит ради забавы, и не из тех, кто смотрит, раскрыв рот, как на готовую невесту. Любовь переболит — так рассказывали. Переболит, как простуда. А дело есть дело. Вот то, ради чего стоит идти вперёд, не сворачивать и потерпеть, если уж взялся. А почему Гося молчал — да Бог его знает. Может, и правда сам не знал до последнего. Может, и не врёт. Не бывает «прощай», только эхо Повторяет «прощай» и «прости»! От любви никуда не уехать, От любви никуда не уйти… — пело радио за стеной.

***