404

Два года назад. Первые недели Камиллы в Северной мафии. Заброшенный цирк, который позже станет её убежищем. Тогда девушка ещё не жила там: просто пришла, чтобы побыть одной после первого выполненного задания. Она убила в первый раз. Не в цирке, не понарошку. По-настоящему. Охранника банка, который заметил её слишком поздно, но всё же успел нажать тревожную кнопку. Камилла не хотела его убивать, просто испугалась. Удар битой пришёлся на висок, мужчина упал навзничь. Девушка не спала три ночи. Смотрела в потолок своей съёмной квартиры и видела его глаза. Не мёртвые, но удивлённые. «За что?» — спрашивали они. Камилла не знала, что ответить. Она пришла в цирк, потому что больше не могла находиться в четырёх стенах. Бродила между ржавых турников, разбитых зеркал, облезлых декораций. Танцевала. Не под музыку, в тишине. Просто двигалась, чтобы забыться. И услышала шаги. Девушка испугалась и выхватила биту, но тайным гостем оказался Серафим. Он пришёл один, без охраны, без предупреждения. Просто увидел, как она уходила из штаба, и последовал за ней. Архангел остановился в проходе, но к девушке не приблизился. — Ты не спала три дня. — не вопрос, утверждение. Камилла сжала биту. — Откуда ты знаешь? — У тебя трясутся руки. На задании ты чуть не промахнулась, я видел записи. Девушка хотела съязвить, сказать что-то в свою защиту, но не смогла. Потому что он в первый раз смотрел на неё не как босс - как человек. Сидорин понизил голос. — Первый раз всегда тяжело, не привыкай. Но и не позволяй этому сломать тебя. Он развернулся и ушёл. Не попрощался, даже не обернулся. Камилла осталась стоять посреди цирка с битой в дрожащих руках. Архангел пришёл за ней, чтобы сказать это. Не послал кого-то, не позвонил, а пришёл сам. В этот страшный, грязный, заброшенный цирк. Потому что знал, где она, потому что думал о ней. Хотя бы минуту, хотя бы как о солдате, которого не стоило бы терять. Девушка села на пол, обняла колени и заплакала впервые после смерти отца. Не от страха или от жалости к себе, а от того, что кто-то её просто заметил. Не Актрису. Испуганную девочку, которая не умела плакать, но очень хотела научиться. В тот момент она поняла: это билет в один конец. Потому что любить такого человека было всё равно, что полюбить лезвие. Острое, холодное и опасное. Им можно порезаться, убить, можно попытаться согреться, прижав к груди. Но лезвие не согреет. Оно не знает тепла. Через пару месяцев Камилла переехала в цирк под предлогом, что это было «удобно для работы». На самом же деле она просто хотела быть ближе к тому месту, где Серафим сказал ей те слова. Где он увидел в ней человека. Каждый вечер девушка сидела на том самом месте, где стояла тогда, и прокручивала в голове его голос. Иногда разыгрывала спектакли для одной себя. В них всегда присутствовал он: стоял в проходе, смотрел на неё и говорил что-то важное. Только в её спектаклях он договаривал фразу: — Не позволяй этому сломать тебя, потому что ты нужна мне живой. Нужна не как солдат. Как ты. Потому что в реальности Сидорин этого не сказал, да и никогда не скажет. Она знала. И продолжала любить. Третий раз Камилла увидела Архангела на собрании Северных. Он сидел в роскошном тёмно-зелёном кресле, молчал, пил чёрный чай без сахара, курил сигару и смотрел на карту города. В какой-то момент шеф поднял голову и встретился с ней взглядом. Ничего не сказал, просто смотрел секунды три. Девушка поняла, что пропала окончательно. Серафим оказался единственным, кто не пытался её использовать или «понять». Ему было банально всё равно. И это было честнее, чем фальшивая забота. Камилла устала быть сильной: она заебалась нести всё на своих плечах, хотела, чтобы хоть кто-то в её жизни был сильнее неё самой. Когда Сидорин говорил серьёзные вещи на общих собраниях, Актриса смеялась громче всех, чтобы никто не подумал, что она нервничает. Девушка никогда не оставалась с ним наедине, если был такой выбор. Она никогда не упоминала его имя в разговорах с другими членами группировки, звала только «босс» или «Архангел». Каждый раз, когда Серафим поручал ей личное задание, Камилла запоминала формулировку и повторяла её про себя неделями. Однажды она украла его старую рубашку, которую потом спрятала в чемодан под кроватью в цирке. Нюхала её, когда становилось слишком плохо. Как-то раз Архангела на задании ранил кто-то из Южных. Не смертельно, так, считай, царапина. В тот момент Камилла стояла рядом. Сидорин попросил к нему не приближаться, поэтому девушка не двигалась, но её мысли бежали с огромной скоростью: «Рана кровоточит. На рубашке уже проступают первые капли. Красное на белом. Я должна делать вид, что мне всё равно. Получается плохо. Руки трясутся. Чёрт. Я спрячу их за спину. Он посмотрел на меня. Секунду. Я отвела взгляд слишком быстро. Это было подозрительно? Ладно. Главное, что он ничего не сказал. У него нет привычки комментировать мои странности. Я выдохну только через час, когда останусь одна. Я люблю его. Блять. Я люблю человека, который убьёт меня, если узнает об этом. Это единственное, что меня греет». Серафим никогда не замечал её как женщину. Актриса для него - инструмент, который эффективно работал и не требовал внимания. Сидорин ценил её профессионализм: иногда говорил ей «хорошая работа» без особой интонации. Девушке этого хватало на месяц. Если кто-то из Северных начинал о ней плохо отзываться, Архангел молчал. Не защищал, не нападал. Просто не участвовал. Для Камиллы это было хуже, чем если бы он её ударил. Однажды Актриса возвращалась с задания, на котором её ранили. Она спрятала кровь под кожанкой и не пошла к врачу, так как боялась, что об этом узнает Серафим. Но, как бы она не старалась, он всё равно узнал. Потому что видел всё. Когда девушка пришла в кабинет к Архангелу по его приказу, он констатировал, не отрывая глаз от карты: — Ты ранена. Камилла отшутилась. Сработал рефлекс. — Ерунда. Кошки поцарапали. Сидорин медленно поднял взгляд и уставился на девушку стальными глазами. — Я не спрашивал. Это было утверждение. Внутри Камиллы что-то оборвалось, но она сохранила улыбку. — Ладно, босс. Легкая царапина, не умру. — Иди к врачу. Ты мне нужна живой. И Актриса пошла к врачу, улыбаясь как дура всю дорогу до медпункта. Он сказал «нужна». Прекрасно. Даже лучше, чем «люблю». Год спустя Девушка получила ранение, когда прикрывала Серафима на задании. Операция прошла неудачно, и ей становилось только хуже. Камилла уже несколько дней лежала с высокой температурой и лихорадочно бредила. Всё время до с ней рядом неизменно присутствовал Граф, но сегодня ночью ему нужно было забрать очередную партию товара, поэтому он попросил Архангела на чуть-чуть его подменить, так как остальные Северные были заняты. Около полуночи Сидорин приехал в частную клинику, которая находилась под их контролем. Зашёл внутрь. Интерьер палаты его не удивил: белые стены, капельница, приглушённый свет. Архангел сел у окна и замер. Камилла лежала на койке, бледная, словно фарфоровая кукла. Её крашеные волосы разметались по подушке, цирковой грим был смыт. Она выглядела как обычная уставшая девушка. Очень молодая, очень напуганная, даже во сне. Серафим сидел на стуле у окна и смотрел на неё с непроницаемым лицом. Вдруг Камилла начала что-то бормотать: сначала неразборчиво, потом всё громче и громче. — Папа… не надо… у тебя спина… у тебя спина сломана, папа, не вставай… пожалуйста… мама плачет… а я не умею плакать… прости меня, папа… Сидорин не двигался, только чуть склонил голову. — В том цирке темно… зеркала… а я одн… одна… всегда одна… только он… только он смотрит… сквозь… как сквозь стекло… Она затихла буквально на минуту. Потом бред стал неожиданно резким и отчётливым: — Серафим!… — почти выкрикнула девушка на выдохе. Архангел впервые за долгое время напрягся. Не ожидал. Глаза Камиллы оставались закрытыми, а лицо было искажено то ли болью, то ли страхом. Она выпускала наружу всё, что никогда не сказала бы вслух. Сейчас не было ни масок, ни цирковых улыбок, ни притворства. Только правда. И Серафим, который был вынужден её слушать. Девушка вновь заговорила. На этот раз тихо, почти шёпотом. — Я знаю, ты… ты не смотришь на меня… никогда… я для тебя… инструмент… хороший инструмент… но я… я смотрю… всегда… на тебя… даже когда ты не видишь… я запоминаю… как ты пьёшь кофе… как ты поправляешь манжеты… как ты смотришь в окно, когда думаешь… Сидорин сжал подлокотник. Его лицо всё так же оставалось неизменным, но костяшки пальцев начали стремительно белеть. — Я хочу, чтобы ты… посмотрел на меня… не как на солдата… не как на Актрису… просто… как на человека… как на ту, кто… кто не уйдёт… кто будет любить… даже если ты никогда… даже если ты… По щеке Камиллы скатилась одинокая слеза. — Даже если ты меня убьёшь… я всё равно… буду смотреть на тебя… оттуда… если будет откуда… буду твоим ангелом-хранителем… буду оберегать тебя… Наконец, девушка смолкла. Её дыхание постепенно выравнивалось, и она медленно провалилась в очередной беспокойный сон. Серафим сидел долго. Думал. Размышлял. Потом аккуратно встал и подошёл ближе к койке. Взглянул на Камиллу: наверное, впервые так близко и так долго, без привычного ледяного спокойствия. С чем-то, похожим на усталость. Сидорин неуверенно протянул руку - будто боялся коснуться - и убрал волосы с её лица. Затем поправил край простыни, которая успела немного сбиться вбок. Едва слышно произнёс: — Зачем, Камил? Зачем ты так? На что ты надеешься? Он не ждал ответа, потому что знал, что его не существует. Ни хорошего, ни плохого. Серафим сел на край кровати и взял девушку за руку - хрупкую, холодную, тонкую, с длинными пальцами. Этого не видел никто, и никто же об этом никогда не узнает. Через час Камилла проснулась. Сидорин сидел на стуле у окна, как ни в чём не бывало. После этого случая Архангел стал с ней чуть мягче. Старался избегать смотреть Актрисе в глаза, но порой кидал редкие взгляды, иногда дольше обычного. Девушка замечала. Истолковала по-своему и вновь начала надеяться. Серафим был слишком сломан, чтобы ответить, а Камилла - слишком слепа, чтобы понять, что с ней просто играли. Не со зла. По неумению. Её любовь была воплощением бескорыстия: она любила его всей собой, без остатка, без надежды на ответ. Он видел это, но ничего не сказал. Потому что говорить ему было нечего. После той ночи Камилла пошла на поправку. Через несколько дней её окончательно выписали. Настоящее время Часы перевалили за полночь, когда Камилла, словно кошка, пробиралась к заветному злачному месту. Она шла туда с предвкушением: вот-вот должна была состояться сделка века, при которой она неизменно выйдет победительницей. Девушка ловко пересекла все коридоры, добралась до чёрного входа и скользнула внутрь, сразу попав на лестницу. Актриса собрала в кулак все свои «ниндзя-навыки» и устремилась на второй этаж. Как вы могли догадаться, Камилла проникла в «Кривое зеркало». Казино находилось на чужой территории, и Северным там появляться было строго запрещено, но для девушки закон был не писан. Актриса превосходно ориентировалась благодаря ещё давно взломанным камерам, причём не Каратом, а, иронично, Колей. Видимо, когда-то ему опять не хватило внимания, что повлекло за собой такие последствия.  Девушка не стучалась. Она появилась на пороге вип-ложи Алисы, как привидение: бесшумно, в чёрном комбинезоне, со слегка безумной улыбкой и не менее диким взглядом. За стеклом был слышен шум голосов, перебор фишек, смех различных оттенков. Алиса сидела в кресле, положив ногу на ногу, и пила красное вино. Карта даже не вздрогнула, лишь проговорила, не оборачиваясь: — Актриса, какая честь. Ты потерялась? Рейв-вечеринка двумя этажами ниже. Камилла захлопнула дверь. Приблизилась к девушке, достала телефон и положила на стол экраном вверх. На дисплее красовался Граф, выходящий из служебного входа казино. На фотографии было чётко видно его лицо и кейс в руке. — Это твой поставщик, «Лаки», как мне напели птички. Это наш Андрей. Граф. Наркобарон Северных. Ты закупаешься у врага, Алиса. Мой босс будет очень недоволен, когда узнает. Камилла села напротив, не спрашивая разрешения. Но Карта не побледнела. Она отставила бокал в сторону, взяла телефон и принялась рассматривать фото, через несколько секунд вернув гаджет владелице. Начала медленно, с ледяной улыбкой: — Милая. Ты пришла шантажировать меня, но ты забыла одну деталь. Я не тот человек, с которым можно такое провернуть. Мой босс убьёт меня? Возможно. Но перед этим я успею сказать ему, откуда ты узнала про Графа. Камилла напряглась. — Ты следила за ним. Ты вообще не должна была знать, где он бывает. Это означает, что ты нарушила приказ и выходила на чужую территорию без дозволения на это. Архангел не прощает такого. Я права? Первый удар попал в цель. Актриса сжала подлокотник кресла, улыбка стала тоньше. Алиса почувствовала, что давит на больное. Она решила поддать жару в полном объёме, чтобы надоедливая гостья наконец отступила. — Ты так печёшься о своём боссе, словно он тебе не просто начальник. Может, ты работаешь на него с каким-то… особым интересом? Бедная девочка, влюблена в своего шефа, а ему насрать. Обычная история. Это был выстрел наугад. Алиса просто хотела задеть Камиллу, но нечаянно попала прямо в яблочко. Камилла сломалась буквально на секунду. Её глаза наполнились чем-то живым - болью, злостью, страхом. Она резко вскочила, опрокидывая бокал Алисы. Красная лужа лениво растекалась по столу. Девушка зашипела, окончательно теряя маску: — Ты ничего не знаешь. Ничего. Заткнись. Повисла гробовая тишина. Алиса всё поняла. Ответила уже без издёвки: — О Господи, ты и правда в него влюблена? Я же просто пошутила. Камилла закрыла глаза, сжимая кулаки так, что ногти оставляли яркие полумесяцы на ладони. Девушка только что проиграла, но не игру, а свою единственную защиту. Они были двумя хищницами, которые нашли ахиллесову пяту друг друга. Никаких ножей и криков: только слова, взгляды и красное вино. Алиса молчала минуту. Затем встала, подошла к бару и налила два бокала коньяка, протягивая один Камилле. Та не взяла. Карта впервые за вечер начала спокойно и мягко: — Я не буду использовать это против тебя. Скажи, зачем ты пришла? Денег? — Я хотела… заставить тебя прекратить видеться с Графом. Это опасно и для него, и для тебя. Если Архангел узнает, он убьёт Андрея. Не за контрабанду. За связь с Югом. Алиса понимала. Ревновала ли Камилла? Нет. Защищала Графа? Тоже нет. Она защищала Андрея, потому что он был единственным из Северных, кто разговаривал с ней, как с человеком. Иногда они вместе пили чай. Он называл её «Актрисой» без насмешки, что тоже являлось редкостью. — Ты поэтому пришла? Не ради Серафима, а ради Андрея? Камилла горько усмехнулась. — Может быть. Впрочем, какая разница? У нас обеих есть секреты: ты скрываешь от своих, что покупаешь транки у Севера. Я скрываю от босса, что… что я вообще чувствую. И что слежу за Графом. Алиса снова протянула ей коньяк; на этот раз Камилла взяла. Пили молча. — Я никому не скажу про Серафима. Ты никому не скажешь про Андрея. — Идёт. Камилла залпом допила коньяк и поставила пустой бокал на стол. Подходя к выходу, девушка бросила, не оборачиваясь, но чуть замедляя шаг:  — Алис, он хороший. Андрей. Не ломай его, прошу. У нас на Севере… мало хороших. Девушка ответила почти шёпотом: — Я знаю. Дверь закрылась. Точнее, захлопнулась. Аккуратно её в первый и последний раз прикрыл только Граф. Алиса осталась сидеть одна среди зеркал, в которых отражались бокал с коньяком, опрокинутое вино и её собственное лицо - без улыбки, без маски, уставшее. Так у Камиллы появилось ещё одно уязвимое место: теперь она боялась Алисы даже больше, чем Сидорина. Девушки стали «вынужденными союзницами» - не подругами, но и не врагами. Иногда могли обменяться информацией, но исключительно по делу. Алиса же начала потихоньку понимать, что Северные - не монстры. У них тоже были сердца, просто они прятали их гораздо глубже.