404

Викторов вернулся домой в начале пятого утра. Не лёг спать, сразу сел за ноутбук и открыл старый адрес той самой многоэтажки на окраине, где когда-то останавливался Серафим. Начал копать. Глеб пробил его через свои базы, потом через левые. Потом через те, о которых не слышал даже Коля. Ничего. Пустота. Квартира числилась за подставным лицом, а последние три года там вообще никто не жил. Не было ни платежей за коммуналку, ни активности по камерам в подъезде. — Блять, — выдохнул Викторов, откидываясь на спинку стула. — Облом. Он сидел, смотрел в потолок и думал. Шут искал по старым базам, полицейские отчёты вели в тупик, камеры ничего не давали. Но Серафим существовал - не призраком же он был. Значит, где-то была зацепка. Там, куда он ещё не залез. Глеб полез в закрытые городские архивы, куда не совалась даже полиция. Слитые данные с серверов налоговой, чёрные схемы застройки, старые планы зданий. Искал недвижимость, которая числилась за пустышками, но при этом оплачивалась наличкой через подставных. Выцепил несколько адресов, проверил по спутниковым картам. Отсеял склады, гаражи, заброшки. Осталось одно здание. Оно находилось в промзоне. Бывший завод, переоборудованный под частный офис; охрана по периметру, камеры, глушилки. В налоговой значилось как «складское помещение», но налогов не платило уже полгода. При этом показания электричества и воды по счётчикам росли. — Ну здравствуй, — тихо сказал Глеб, разглядывая спутниковый снимок. — Вот ты где, сука. Он проверил ещё раз. Потом ещё. Всё сходилось. Северные переехали туда недавно, месяца три-четыре назад. Старый адрес горел, новый ещё не оброс слухами. Южные о нём пока что не знали. Глеб нашёл адрес первым. Коля назначил Викторову встречу на восемь вечера: вместе поедут, вместе посмотрят и решат. Глеб тогда кивнул, согласился. А сейчас думал: «Хуй там». Это было слишком личное, не для лишних глаз. Он не хотел, чтобы какой-то нарцисс в очках пялился в монитор и комментировал: «О, смотри, как он побежал! А это кто? А это зачем?». А Коля бы точно так сделал - он не умел молчать. Викторов дождался четырех дня, вырубил ноутбук, сунул в карман пистолет и вышел. До промзоны ехать было около часа. Глеб взял такси до ближайшего метро, потом пересел на другой адрес, прошёл пешком два квартала: стандартная схема, чтобы оторвать хвост. Он не был параноиком, просто привык. Кирилл научил. В промзону залез через дыру в заборе. Викторов нашёл её еще по спутнику, пока пробивал адреса. Территория кишела заброшенными цехами, ржавыми трубами и горами строительного мусора. Вокруг стояла поразительная тишина. Впереди виднелось серое, трёхэтажное здание с новыми окнами и свежей краской на воротах. Оно маскировалось под склад, но лупило как новогодняя ёлка - на каждом углу торчали камеры, датчики движения, глушилка на въезде. Глеб присел за контейнер и достал телефон. Связи не было: глушилка работала даже на подступах. — Умно, — прошептал он. — Предусмотрительно. Викторов обошёл здание по периметру, насчитав шесть камер, два сенсора активности и одну незакрытую вентиляционную шахту на крыше - слишком узкую, чтобы пролезть, но достаточную, чтобы бросить внутрь дымовую шашку. К сожалению, не сегодня. Глеб решил идти через парадный вход. Не потому, что был дураком: понял, что прятаться бесполезно. Его уже заметили. Камеры пасли Викторова последние минут пять. — Ну и хуй с ним, — подытожил Глеб, выходя из своего временного убежища. Он не побежал и не попытался спрятаться, просто пошёл прямо к воротам. Руки держал в карманах, а лицо - спокойным. Когда Викторову до входа оставалось буквально десять метров, из-за угла выскочили двое в чёрной форме с автоматами наперевес. Двигались чётко, без лишних звуков: профессионалы. — Стоять! Руки за голову! Глеб остановился, но руки поднимать не стал. Напротив, демонстративно медленно сунул их глубже в карманы. — Я к Сидорину. Он ждёт. Один из охранников хмыкнул, дёрнув рацией: — Шестому. Тут гражданский ломится. Говорит, к боссу. Рация рявкнула сквозь помехи, после чего из динамика раздался ледяной голос с едва различимой хрипотцой. — Описание. — На вид лет двадцать, тёмные волосы, бледный, глаза красные. Пауза. — Привести. Охранники переглянулись. Обыскивать не стали, просто махнули стволами: — Иди. Без глупостей. Викторов шагнул в дверь. Сердце колотилось где-то на уровне горла, но он старался держать лицо. Глеб шёл на встречу с монстром и не знал, чем это кончится. Бетонные коридоры были пустыми и тускло освещёнными. Ни окон, ни дверей. Только одна в конце - массивная, металлическая, с домофоном и камерой. Охранник нажал кнопку, сказав в динамик: — Привели. Замок щёлкнул, дверь открылась. Викторов вошёл один. Кабинет оказался большим. Повсюду стояла дорогая мебель, чёрные кожаные кресла, огромный стол из тёмного дерева. На стенах висели чёрно-белые фотографии города, пустых улиц, мостов. На столе покоился ноутбук, стакан с недопитым виски и бронзовый подсвечник с заплывшей воском свечой.  В одном из кресел спиной к выходу сидел человек. — Какие люди! Я так долго тебя ждал. Кресло медленно развернулось. Серафим Сидорин, Архангел, босс Северной мафии собственной персоной. Кудрявые волосы, серые глаза, полуулыбка - не добрая или злая, просто усталая. — Ну что же ты, не стесняйся, проходи. Можешь сразу пулю в лоб, если хочешь. Глеб проигнорировал слова Архангела, молча прошёл в кабинет и устроился на другом кресле. В кармане действительно покоился пистолет, но доставать его он почему-то не спешил. Викторов решил начать. Сразу, без предисловий. — Зачем ты убил его? Всю работу делал я. — Я знаю. Мне и нужен был ты, но твой прекрасный друг решил не выдавать местоположение твоей квартиры. — Он его не знал. — Врёшь. — Нет. — Да. — Нет. У меня дома не был никто, даже Кирилл. Сидорин чуть склонил голову. — Интересно. Получается, я зря его убил? Хотя, нет. Извини, что не смог удержаться от избавления от шавки, которая вечно путалась под ногами. Потенциальную угрозу надо уничтожать сразу, а не ждать, пока она разрастётся до вселенских масштабов. Я прав? Глеб не ответил, но его челюсти с силой сжались, а на лице проступили очертания скул. — Да ладно тебе, малыш. Не злись. Найдёшь нового напарника, если останешься жив, конечно. — Я в этом не сомневаюсь. — Тебя совсем не смущает пистолет в моём кармане? — А тебя мой? — Так что же ты не стреляешь? Я же сразу сказал, пускай пулю в лоб, если того хочешь. Викторов помолчал несколько секунд. Ответил: — Не знаю. Он поднял голову и впервые за встречу посмотрел Серафиму в глаза. И застыл. Глеб ожидал увидеть монстра: хладнокровную машину для убийств, бездушную тварь, которая смотрит на людей как на мясо. А увидел… усталость. Под глазами цвета металла были синяки не хуже, чем у него самого. В уголках губ застыла горькая складка, будто этот человек никогда не улыбался по-настоящему. И ещё. В этих глазах было что-то знакомое: та же пустота и тоска. То же: «я не знаю, зачем я здесь, но надо». Викторов захотел выстрелить. Прямо сейчас - палец на курок, и всё, конец. Но не смог. Не потому, что боялся: впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким. Серафим смотрел на него так, будто видел насквозь. Как рентген. «Мы оба - чудовища», — подумал Глеб. — «Просто он этого не скрывает, а вот я - да.» Он опустил глаза и тихо сказал: — Ты не такой, как я думал. — А ты ровно такой, как я и ожидал, — Серафим чуть заметно усмехнулся. — Интересный. Викторов употреблял не часто. Он не знал, почему даже самая сильная дрянь никогда не вызывала у него зависимости. Видимо, судьба решила настолько подшутить над Глебом, что даже наркота не могла стать его другом. Графа, на самом деле, знали многие: его номер гулял по всему городу, да и не только. Загвоздка была лишь в том, что никто не знал, как он выглядит, никто не слышал его настоящего голоса. При звонке или личной встрече он всегда изменялся до неузнаваемости специальной программой, чтобы обеспечить безопасность. Поэт практически не выходил на улицу, поэтому узнать его по внешности было нереально. Однако Викторов входил в круг «избранных»: старый знакомый, несколько лет назад таскал у него травку. Тогда Граф приходил сам - молодой специалист его запомнил - может, и сейчас повезёт. Глеб вышел от Серафима через час. Он не помнил, как шёл до метро, как спустился в вагон, как вышел на своей станции. В голове была каша, перед глазами - стальной взгляд и вымученная улыбка. Викторов вернулся домой аккурат к восьми вечера. Сел за ноутбук, открыл почту и сразу написал Коле: 19:55, Вы Адрес нашёл сам. Всё под контролем, не переживай. Ответ прилетел через минуту: 19:56, Неизвестный отправитель Ты ахуел? Немедленно приезжай в «Кривое зеркало». Жду. Не пиши больше, ебанат. Глеб выдохнул. Закрыл ноутбук, достал телефон и принялся искать номер Графа. Нашёл. Написал: Вы, 20:01 Нужен товар. Потяжелее. Лично. Через десять минут гаджет оповестил владельца о новом сообщении. Вроде как Граф хуй знает, 20:11 Время и место. Викторов скинул ему координаты и отложил телефон. Они встретились через час в подземном паркинге. Граф был таким же, каким остался в памяти Глеба: высокий и худой, в чёрном капюшоне и специальной маске. Голос звучал механически, искажённый программой. — Что за срочность? Викторов решил не тянуть. Понимал, что времени мало. — Расскажи мне про Серафима. — Зачем? — Надо. — Надо? Хах. Весьма исчерпывающе. И для каких же таких целей тебе это «надо»? — Исключительно для личных. — Нет. Нельзя. Я знаю, что сегодня ты был у него. Почему сам не спросил? Глеб промолчал. Граф, ожидая другую реакцию, напрягся. — Ладно. Это не моё дело. Но ответ ты услышал. Глеб промолчал дважды. Поэт развернулся, собираясь уходить. Тогда Викторов наконец сказал: — Я не выстрелил. Я пришёл убить его, и не смог. Теперь я хочу понять… кто он. Граф долго молчал. Потом произнёс тише, отключая программу и являя свой настоящий голос: — Он не такой, как ты думал? — Не такой. Поэт усмехнулся. — Серафим - сложный человек. Я знаю его пять лет и до сих пор не уверен, есть ли у него душа. Но если есть - значит, он прячет её глубоко. Настолько глубоко, что сам, кажется, забыл. — Ты боишься его? — Нет. Но остальные - да. Даже те, кто любит. А такие есть, между прочим. Граф скользнул рукой в карман и протянул Глебу маленький пакет. — Держи. Это то, что ты заказывал. Только не выёбывайся больше. И забудь про этот разговор. Поэт развернулся и растворился в темноте паркинга. Викторов постоял минуту, сунул зиплок в карман и пошёл к выходу. «Даже те, кто его любит», — крутилось у него в голове. — «Кто может любить такого? И за что?» Ответа Глеб не знал, но теперь хотел его получить. Викторов зашёл в первый попавшийся макдоналдс. Туалет был грязным, с вонючей плиткой и сломанным вентилятором. Он заперся в кабинке и дрожащими руками открыл зип-пакет. Опустился на колени, высыпал содержимое на крышку унитаза, достал свою давно не работающую пластиковую карту и начал чертить дорожку. Товар оказался сильным. Очень. Глеб на такое не рассчитывал, но останавливаться было уже поздно. Он чиркнул зажигалкой. Пламя высветило жирные разводы на кафеле, забытую пачку дешёвых сигарет на бачке. Стены кабинки были расписаны маркером: чьи-то номера телефонов, признания в любви, маты и странный рисунок - череп, из которого растёт кактус. Кто-то дорисовал ему глаза-звёздочки. Викторов смотрел на это, но у него не было сил даже усмехнуться. Язык царапал нёбо, во рту пересохло, а в висках стучало так, будто там поселился отбойный молоток. Он облизнул пересохшие губы, скривился от горечи, потёр рукавом запотевшее зеркало - и не узнал себя. Бледная рожа, красные глаза, в углах губ застыло что-то белёсое. В зеркале отражался покойник. И силуэты. Глеб чуть отклонился назад и тут же с силой ёбнул лбом по двери кабинки. Та мгновенно отлетела и ударилась о стену с громким звуком, попутно слетая с петель. Викторов подошёл к раковинам и плеснул в лицо ледяной водой. Мышцы свело, но хотя бы немного полегчало. Через пятнадцать минут он сидел на крышке унитаза уже в другой кабинке, смотрел в стену и чувствовал, как расплывается реальность. «Глаза Серафима. Я утонул в них. Он смотрел на меня, и я увидел себя. Не отражение, не двойника, а себя. Такого же пустого и злого. Такого же… одинокого. Он монстр. Но и я тоже. Просто я прячусь за местью и за ненавистью, за Киром, которого уже не вернуть. А он - нет. Он стоял передо мной без маски. И мне… мне не страшно. Мне…» Глеб не знал, как закончить эту мысль. Сознание растекалось как масло по воде. Он встряхнул головой, с трудом поднялся, снова умылся ледяной водой и вышел. Поймал такси, называя адрес, самый ближайший к «Кривому зеркалу». Машина оказалось старым логаном с ободранной обивкой, от которой пахло потом и дешёвым табаком. Водитель - лысый мужик с золотой цепочкой на шее - молча включил радио, откуда сразу же попёрла какая-то тошнотворная попса. Викторов скривился, но просить выключить не стал. Всё равно не слышал. Он смотрел в окно, но вместо своего отражения видел только какие-то страшные силуэты: они раскрывали рты в немом крике, тянули к нему свои чёрные руки, после чего расплывались радужными кляксами. За окном мелькали мокрые от снега улицы, грязные витрины, люди с зонтами, которые спешили по своим делам. Нормальные люди, у которых не было пистолета в кармане и стальных глаз в голове. «Он сказал: «Ты ровно такой, как я ожидал». Что это значит? Он меня ждал? Он знал, что я приду? Он… рад меня видеть? Нет. Не рад. Ему всё равно. Ему на всех всё равно. Но он смотрел. Долго, не отводил взгляд. Как будто… как будто я ему нужен. Не как враг, не как пешка. Как…» Глеб сжал виски. Голова раскалывалась. Мысли путались и перебивали друг друга, превращаясь в шум. «Кир. Кир, прости. Я не выстрелил. Я… я не хотел не выстрелить. Я просто не смог. Он сломал меня. Не словами, не пистолетом. Просто глазами. Я посмотрел в них и увидел… себя. Свою пустоту, боль, одиночество. Он такой же. Такой же сломанный и потерянный. И я… я хочу понять, почему. Я хочу…» Он не закончил. Потому что не знал, чего хотел на самом деле. Мести? Правды? Любви? Такси остановилось у казино. Викторов расплатился и вышел на шатающихся ногах. Коля встретил его у входа. — Блять, тебя где носит? Я тебе ещё час назад написал - приезжай! Адрес нашёл? Что с… Он не договорил. Посмотрел на лицо Глеба, на его расширенные зрачки и дрожащие руки. — Ты чё, объебался? — Не важно, — Викторов звучал глухо, как из-под воды. — Сука, ты долбоёб? Нахуя ты в таком состоянии к нам припёрся?! — Никто не увидит. Я к тебе. Ты хотел… отчёт. Я съездил. Адрес верный. Северные там. Шут выругался, схватил Глеба за локоть и потащил в здание. Внутри казино было тепло, но Викторова трясло. С потолка свисала одинокая золотая люстра, пол блестел так, что им можно было бриться. Глеб смотрел только под ноги: не потому, что стеснялся, просто голова кружилась настолько, что зеркальная плитка под ногами то приближалась, то уплывала, как палуба корабля. Где-то наверху, на втором этаже, звенели стаканы и смеялись чужие люди. Коля провёл его через служебный вход, подальше от Алисы и Давида, и усадил в маленькой подсобке за кухней. — Сиди тут. Не высовывайся. Я сейчас вернусь. Он выскочил. Викторов остался один. Пол в подсобке был бетонный, холодный, в каких-то серых разводах, похожих на материки. Глеб сел прямо на него и прислонился спиной к стене: она оказалась липкой, покрытой старой краской, которая слоилась и отваливалась кусками. Здесь пахло жареной картошкой, мышами и дешёвой корицей из пакетика, которым посыпают капучино, чтобы идиоты радовались. Викторов сжал переносицу и зажмурился. В голове продолжало шуметь, как в старом телевизоре без сигнала. Иногда этот шум перебивал звон в ушах, иногда - нет. «Серафим. Его лицо, его голос, неземные глаза. Зачем ты это сделал? Зачем ты убил Кирилла? Зачем ты смотрел на меня так, будто… будто хотел, чтобы я остался?» Он не знал, и от этого становилось только хуже. Через двадцать минут дверь открылась. Коля вернулся с бутылкой воды и пакетом чипсов, следом за ним - Алиса. В халате, без макияжа, в тапках: её разбудили. — Коля сказал, что ты нашёл адрес и накурился в хлам, — девушка говорила тихо, без издёвки. — Это правда? — Правда, — хрипло ответил Глеб. Алиса и Одуван переглянулись. Она присела на корточки рядом. — Расскажешь, что случилось? Почему ты не выстрелил? Викторов помотал головой. Не сейчас. Может, никогда. — Ладно, — девушка вздохнула, поднялась. — Коль, останься с ним. Я скажу Руслану, что всё нормально. Но если учует запах - я тебя не знаю. Она ушла. Шут сел напротив, на перевёрнутое ведро. — Ну и хуйня. Ты как вообще? Глеб не ответил. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, наркотический сон. Коля остался сидеть рядом, молчал и смотрел на него, как на привидение. Где-то за стеной внезапно загудела вентиляция - как загудела, так и смолкла. На улице светало. Тусклый утренний свет пробивался через зарешёченное окно, падая полосами на бетонный пол. В подсобке пахло пылью и кофе. Одуван сидел на том же ведре, с двумя чашками в руках.  Глеб очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза и тут же зажмурился: свет резал, голова трещала, каждое движение отдавалось пульсацией в висках. Веки слипались, а в горле пересохло, как после трёхдневного запоя. Он попытался сглотнуть - не вышло. Попытался сесть - получилось только с третьего раза. Всё это время Коля тряс Викторова за плечо. Его пальцы были холодными и липкими от энергетика. — Живой? — спросил он. — Вроде, — прохрипел второй. — На, выпей. Говорят, помогает. Глеб взял чашку, кивнул. Шут поднялся. — Я сейчас. Он вернулся через пять минут с третьей чашкой кофе и пачкой овсяного печенья: единственной едой, которую нашёл на кухне. — Держи. Жратвы нормальной нет, Аришка всё под замком держит. Говорит, «фигуру портишь». — Он искривился в гримасе, словно изображая Арину вселенским злом. Плюхнулся на своё ведро и протянул печенье. — Ты как? Викторов взял печенье, покрутил в руках и откусил. Безвкусно, но хоть что-то. — Жить буду. — А зачем объебался-то? Я думал, ты серьёзный дядька. А ты, оказывается, нюхаешь в туалете макдака, как школьник. — Не твоё дело. — Моё. Потому что я тут с тобой сижу всю ночь, вместо того чтобы дрочить в серверной. Алиса спит на стульях в коридоре, между прочим. Мы могли бы тебя просто вышвырнуть, но Руслан сказал «присмотреть». Я и присматриваю, и хочу знать: зачем ты это сделал? Глеб хотел отмолчаться, но Шут не отставал. — Ладно, не хочешь - не говори, дело хозяйское. Но ответь хотя бы: ты нашёл адрес? Ты был у него? Что там вообще произошло? — Был. Адрес верный, Северные там. Серафим тоже. — И…? Викторов посмотрел на него. Без злобы, устало. — Я не выстрелил. Одуван присвистнул. — Бля, ты чё, серьёзно? Припёрся к нему с пистолетом, нашёл его самого, а выстрелить не смог? С перепугу? Или… — Или. Коля замер. До него дошло. — Ахуеть, — сказал он тихо. — Ты чё, влюбился что ли? — Хуй знает, — голос Глеба дрогнул. — Я знаю, что он убил моего друга, знаю, что он - чудовище. Но когда я посмотрел в его глаза… я увидел там себя. И не смог. Шут молчал минуту. Потом протянул пачку печенья. — На. У тебя, походу, крыша едет, но это, наверное, не моё дело. Моя работа - следить за камерами, а не за твоими тараканами. Только, Глеб… будь осторожен. Такие истории хорошо заканчиваются только в кино. В жизни - труп в канаве. — Знаю. — Знаешь? — Коля усмехнулся. — Я, блять, надеюсь. Он откинулся на стену, сложил руки на груди. — Ладно. Руслан ждёт к обеду, Алиса пошла наверх переодеваться. У тебя есть час, чтобы прийти в себя. Если хочешь поговорить, я здесь. Если нет - окей. Но бля, доешь печенье, я за него деньги платил. Викторов впервые посмотрел на него почти с благодарностью. — Спасибо, Коль. — Да пошёл ты, — Одуван отвернулся, пряча улыбку. Шут ушёл. Глеб остался один. Он сидел на холодном полу, сжимая чашку с чёрным кофе, и пытался собрать мысли в кучу. Не получалось. «Кирилл. Я помню. Помню, как ты смеялся, как мы пили пиво на крыше, как ты называл меня Хлебушком. Как я просил тебя быть аккуратнее, и как ты не послушал.» «Серафим. Я смотрел в твои глаза и не выстрелил. Я… я не могу тебя ненавидеть. Не получается. Я не смогу забыть, что ты убил моего друга, но и не смогу забыть, какой ты… живой. И сломанный. Такой же, как я. Что я теперь делаю? Мщу? Пытаюсь понять? Ищу правду? Или просто… иду за ним?» Глеб знал только одно: остановиться он уже не сможет. Понял это, когда увидел стальные глаза, которые смотрели на него так, как не смотрел никто. — Кир, — сказал он пустой комнате. — Ты бы понял. Ты всегда понимал. Прости. Викторов допил кофе, поставил чашку на пол и закрыл лицо руками. Никто не видел его слёз. Никто не узнает. Руслан ждал его к обеду. Глеб почистил одежду, привёл себя в порядок, выпил ещё три чашки кофе. Выглядел хреново, но говорил связно. Доложил адрес, подтвердил, что Северные там. Коля проверил данные: всё сходилось. Пёс кивнул. Алиса смотрела на Глеба с подозрением. — Ты уверен, что хочешь продолжать? — Уверен. Но сам не знал, правда ли это. Викторов вышел из казино, когда солнце уже поднялось над крышами. Город проснулся: где-то гремели мусорки, сигналили машины, люди спешили по своим делам. Нормальная жизнь, в которой для него больше не было места. Глеб зашёл в круглосуточную кофейню и взял чёрный американо. Помещение оказалось пустым, только за стойкой маялась сонная бариста с синими волосами и проколотой бровью. Стены кофейни были выкрашены в тёплый бежевый, дешёвые постеры с парижскими улочками выглядели на них особенно уныло. Викторов сел у окна, поставил чашку на столик из ламината, который имитировал дерево. Имитация была дешёвая, ламинат вздулся от воды, край отклеивался. Глеб провёл по нему пальцем, стряхивая крошки. За окном мужик в трениках выгуливал чихуахуа, какой-то студент курил и смотрел в телефон, тётка в пуховике волокла за собой тележку с пакетами - там гремели бутылки. Нормальное утро, для кого-то. Мысли крутились, как заевшая пластинка. «Серафим. Я смотрел в его глаза и не мог выстрелить. Не от страха, а потому что я… я не хотел, чтобы он исчез. Я не хотел, чтобы тот взгляд - впервые за долгое время увидевший меня настоящего — пропал. Я конечный идиот. Я чудовище. Я...» Викторов отпил кофе. Поморщился. Горько, в самый раз. «Он убил Кирилла. Он убил моего друга. Почему я не ненавижу его? Почему ненависть пропала? Почему мне хочется вернуться?» Глеб прикрыл веки, и перед глазами снова замаячило лицо Сидорина. Кудрявые волосы, металлические глаза с синяками под ними, усталая улыбка. И эта фраза: «Ты ровно такой, как я ожидал». Что он ожидал? Человека, который придёт убивать? Или человека, который не сможет? Может, он искал кого-то, может, он был так же одинок. Может… «Может, я хочу узнать его. Не врага, не Архангела, не босса. Просто - человека. Того, кто прячется за стальным взглядом и холодным равнодушием. Того, кого боятся даже те, кто любят.» Викторов открыл глаза, допил кофе и поставил чашку на стол. «Кир, прости. Я не забыл тебя. Я не перестал мстить. Я просто… застрял на полпути между ненавистью и чем-то, чего пока не понимаю. Но я хочу понять. Это единственное, что я могу сделать сейчас. Не убить. Понять. А потом… потом будь что будет.» Глеб вышел из кофейни и побрёл домой. В кармане - отцовский пистолет, в голове - стальные глаза. В груди - пустота, которую почему-то начало заполнять. После того, как Викторов ушёл, Серафим сидел в пустом кабинете ещё час. Молчал, смотрел на оплывшую свечу. Впервые за долгое время он не знал, что делать дальше. Раньше всё было просто: враги, деньги, власть, смерть. Холодный расчёт, никаких сомнений. А теперь - этот. С красными глазами, дрожащими руками и взглядом, который раздевал до костей. Который не боялся, не смотрел на него как на монстра. Смотрел как на равного, как на человека. Сидорин не мог это переварить. Он встал, прошёлся по кабинету, потрогал фотографии на стенах: пустые улицы, ночные мосты. Всё было чужим. Всё не его. — Водителя, — сказал в рацию. — Отвези меня в квартиру. Ту, которая в центре. Давно там не был. Охранники переглянулись, но спорить не стали. Квартира являла собой огромное помещение с высокими потолками и панорамными окнами. Дорогая и безликая, как номер в отеле. Серафим бывал здесь редко - не любил. Слишком много стекла, слишком много света. Никто не ждал, не готовил ужин, не оставлял записки на холодильнике. Он переоделся в то, что нашёл в шкафу: чёрные джинсы, серая толстовка, слегка потрёпанные кеды с подростковых времён. Без пальто, без охраны, почти без пистолета - маленький «зиг-заг» на поясе не в счёт. Вышел в подъезд и замер. А что дальше? Сидорин не знал, куда идти. Куда ходят обычные люди? В кафе? В кино? В парки? Чёрт его знает. Серафим никогда не был обычным. Он сунул руки в карманы и пошёл в неизвестном направлении. На улице моросило. Холодный октябрьский дождь смешивался с первым снегом, делая тротуары скользкими и грязными. Сидорин шёл, не поднимая головы. Чувствовал, как вода стекает за шиворот. Люди обходили его стороной. Даже не глядя, даже не понимая, кто он: просто шарахались, ускоряли шаг, переходили на другую сторону дороги. Мать с коляской, увидев его, резко свернула в арку. Мужчина в дорогом пальто, с папкой в руках, перешёл на другую сторону, даже не оглянувшись. Старушка с авоськой замерла на месте, прижав сумку к груди, и стояла, пока он не прошёл мимо. Серафим каждой клеткой чувствовал отвращение и страх. Животный, древний инстинкт: «обойди, не смотри, беги». Он никогда не замечал этого раньше. Или замечал, но было всё равно. А теперь вдруг стало больно. — Что я за человек, — спросил себя вслух. Никто не ответил. Сидорин свернул к торговому центру. На площади перед входом стоял фонтан, уже выключенный и затянутый плёнкой. Лавочки. Голуби. И девочка - лет пяти, в розовом пуховике и резиновых сапогах с котиками. Она возилась в луже, запуская бумажный кораблик. Серафим остановился. Не знал, зачем. Просто смотрел. Девочка подняла голову, увидела его. Замерла. Сидорин на секунду подумал: сейчас заплачет. Все дети плачут. Но она не заплакала. Просто наклонила голову, прищурилась и спросила: — Ты злой? — Что? — Серафим растерялся. — Ты злой? — повторила девочка. — У тебя глаза как у волка. Мама говорила, волки злые. Сидорин не знал, что ответить. Сказал: — Не знаю. Девочка подумала. Потом уверенно заявила: — Злой. Но, может, не виноватый. Ты страшный. Как волк из мультика. Его никто не гладил, поэтому он кусался. Тебя никто не гладил? Моя бабушка говорит, страшные не всегда виноватые. Просто их никто не любил. Она улыбнулась беззубой улыбкой, выловила кораблик из лужи и побежала к маме, которая звала её откуда-то из-за угла. Серафим остался стоять. Слова врезались в него, как пули. «Страшные не всегда виноватые. Просто их никто не любил». Сидорин не знал, любил ли его кто-то вообще. Мать умерла рано, отец повесился. Камилла любила - но он отверг. Глеб… Глеб смотрел как на человека. Но это не любовь. Это что-то другое. — Идиот, — сказал сам себе. — Гнилой идиот. Он почти дошёл до торгового центра, когда у ступенек его вдруг окликнули: — Постой, красивый. Дай погадаю. Это была обычная цыганка - старая, в цветастом платке, с морщинистым лицом и цепкими чёрными глазами. Она сидела на корточках у стены и курила тонкую сигарету. Рядом покоились карты, разложенные грязной колодой на картонке. Серафим хотел пройти мимо, но почему-то остановился. — Сколько? — Для тебя - бесплатно. Интересно мне. Не каждый день к нам такие приходят. Женщина не боялась. Смотрела в упор, чуть прищурившись, будто читала его по губам, даже без карт. Она собрала колоду, перетасовала её и вытянула три карты, положила на картонку. Посмотрела. Потом - на него. И усмехнулась. — Крест. Смерть. И две чаши. Перевернутые. — Что это значит? — А значит это, что стоишь ты на распутье, красивый. Одна дорога - к смерти, другая - к… — цыганка замолчала. Снова посмотрела на карты, склонила голову. — Не пойму. Карты путаются. Я такого давно не видела. Будто кто-то сверху мешает. — Короче, — отрезал Сидорин, теряя терпение. — Короче? — женщина усмехнулась, свернула колоду и сунула в карман. — Цел ты будешь, и не цел. Встретишь того, кого ищешь, и не того. Полюбишь - не полюбишь. А под конец - пуля. Чья - не скажу. Ещё не вылита. Она отвернулась, затянувшись сигаретой и выпуская дым в промозглое небо. — Иди, красивый. Не мешай мне курить. Серафим постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл прочь. — Пуля, — повторил себе под нос. — Я сам выбираю, когда и от чьей пули умирать. Или не умирать. Но внутри Сидорина царил холод. Потому что цыганка не спросила его имени, не знала, кто он. А всё равно угадала главное: он на распутье. И не знает, куда идти. Серафим вернулся в квартиру под утро. Не раздеваясь, лёг на диван и уставился в потолок. Пахло пылью и пустотой. Он вспомнил Глеба. Его дрожащие руки, его взгляд - испуганный, злой, живой. — Ты не такой, как я думал, — сказал вслух. — А ты - ровно такой, как я ожидал. Какой же я ожидал? Ответа не было. Сидорин закрыл глаза и впервые за долгое время не смог уснуть. Не от кошмаров: от мыслей. Что он за человек, раз его боятся даже дети? Серафим не знал, виноватый он или нет. Он знал только одно: тот парень с красными глазами, который не смог выстрелить, - возможно, единственный, кто увидел его настоящим. Без маски. Не Архангела, а Серафима. И Сидорин хотел увидеть его снова. Не как врага: как зеркало. Он достал телефон, нашёл зашифрованный номер своей наружки. Написал: «Найти айтишника. Того, который приходил. Привести ко мне. Живым. Без шума». Потом подумал и стёр сообщение. Написал новое: «Найти. И доложить. Ничего не делать. Я сам». Отправил, выключил экран. Посмотрел на своё отражение в чёрном стекле - бледное, злое, потерянное. — Зачем он мне? — спросил сам себя. — Враг. Шавка. Гражданский. Зачем? Ему никто не ответил. Только в груди всё сильнее разрастался холод и ощущение, что он делает что-то неправильное, но впервые за долгое время - своё. Настоящее, живое. Серафим заснул под утро, когда за окном уже начинался серый, безнадёжный рассвет. Ему снились глаза цвета кофе. Незнакомые, но почему-то такие родные.