404

Глеб прождал три дня. Не потому, что не знал, где искать - адрес у него был. А потому, что не знал, что скажет. «Прости, что не выстрелил»? «Почему ты на меня так смотрел»? «Ты тоже одинок»? Всё звучало либо глупо, либо жалко, либо слишком откровенно для человека, который никогда не умел говорить о чувствах. Он почти не выходил из дома. Заказывал еду, не глядя в меню, жевал без вкуса, пил чёрный кофе литрами - такой горький, что немел язык. Спал плохо, с перерывами, и просыпался от того, что в голове звучал голос Сидорина: «Ты ровно такой, как я ожидал». И не мог понять, что это: проклятие или приглашение. Викторов понимал, что просто ждать не может - он должен увидеть Серафима снова. Не для того, чтобы убить, а чтобы поговорить. Понять. Может быть, услышать. На четвёртый день он сдался. Достал пистолет, положил в карман - на всякий случай. Хотя, какой «всякий случай», если он сам не знал, зачем едет. Глеб подошёл к зеркалу в прихожей и посмотрел на собственное отражение: бледное лицо, красные из-за лопнувших сосудов глаза, волосы, торчащие в разные стороны. Подумал: «Кир бы сейчас сказал: "Хлебушек, ты чё, влюбился что ли?" И заржал. А я бы не ответил. Потому что не знаю». Кир не говорил. Кир молчал. Викторов отвернулся от зеркала, натянул чёрное худи и вышел. На улице моросило - мелкий, противный дождь, который пробирал до костей. Глеб поймал такси, назвал адрес промзоны. Водитель, молодой парень с кепкой набекрень, спросил: — Чё, на завод? Работу нашёл? Викторов промолчал. Парень хмыкнул, включил музыку: опять какая-то противная попса. Глеб смотрел в окно, считая фонари, столбы, машины. Не помогало. Мысли лезли, как черви. «А что, если он меня не примет? А если меня вообще не пустят? А что, если я приду, а он скажет: "Забудь, идиот, это была проверка?"». Он сжал кулаки, упёрся лбом в холодное стекло. Такси остановилось у знакомых ворот. Викторов расплатился и вышел. Дождь усилился, забарабанил по капюшону, превращая грязь под ногами в ещё более адское месиво. У входа его снова встретили двое. Снова обыскали, снова доложили. И снова - голос из рации: — Описание. — Тот же. Тёмные волосы, бледный, глаза красные. — Привести. Глеб шагнул в дверь. Сердце бешено колотилось, но он шёл ровно, не ускоряясь. Коридоры те же, бетонные стены, тусклый свет. Изменился только запах - свежий, кофе, что ли? Раньше не было. Викторов зашёл в кабинет. Сидорин сидел за столом, с ноутбуком, в той же позе, что и в прошлый раз. Даже свеча на подсвечнике была той же: оплывшая, но ещё горящая. Только одежда другая - не чёрное пальто, а простая серая толстовка. И безоружный. По крайней мере, визуально. У Глеба ёкнуло. Он ожидал увидеть Архангела, а увидел уставшего парня с синяками под глазами. — Опять ты, — Серафим поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Я думал, выстрелишь в прошлый раз. Думал, не вернёшься. — Я тоже думал. — И что же изменилось? Викторов молчал. Он не знал, с чего начать. Сидорин терпеливо ждал. — Я не могу тебя убить, — наконец произнёс Глеб. — Я хотел, в тот раз я пришёл с пистолетом. Потом посмотрел в твои глаза и… не смог. — Да я и в прошлый раз заметил. — И не могу просто уйти. — Почему? — Потому что я хочу понять, зачем ты убил Кирилла. Зачем ты… зачем ты на меня так смотришь. Ты знал, что я приду? Ты ждал меня? Зачем? Сидорин откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. — Много вопросов, Глеб. — А у меня много времени. — Ты не боишься меня? — А ты не боишься, что я всё-таки выстрелю? Серафим усмехнулся. Впервые - не холодно, не насмешливо, а почти по-человечески. В углах глаз собрались морщинки, которых Викторов раньше не замечал. — Знаешь, я тоже хочу понять, почему ты смотришь на меня не как на монстра. Почему даже сейчас, когда ты мог бы убежать или убить, сидишь здесь. И задаёшь вопросы. — Потому что я вижу в тебе себя. В кабинете повисла тишина: такая густая, что было слышно, как тикают старые часы на стене за столом Сидорина. Раньше Глеб не замечал их. Наверное, потому что раньше они не тикали. Серафим долго смотрел на него, потом медленно кивнул. — Ладно. Я отвечу, но не сегодня. Сегодня иди домой. Выспись, протрезвей. Завтра в это же время - приходи. Поговорим. Викторов хотел возразить, сделать шаг вперёд, сжать кулаки, но сдержался. Сидорин поднял руку. — Не дави. Я сказал - завтра. Приходи. Один. Без оружия. И тогда, может быть, мы оба что-то поймём. Глеб сжал челюсти так, что заныли зубы. Кивнул. Встал. — Завтра, — сказал тихо. И вышел, не прощаясь. На улице Викторов остановился, поднял голову к небу - серому, низкому, как потолок в той подсобке, где он сидел с Колей. Дождь кончился. Вместо него пошёл мелкий снег. Холодный, колючий, он бил в лицо, залепляя глаза, таял на губах. «Завтра я приду снова. Не чтобы убить: чтобы услышать. И, может быть, понять, почему я не могу без этого.» Глеб сунул руки в карманы и зашагал в темноту, оставляя за спиной охрану, камеры и это странное, пугающее, притягательное чувство, которое он ещё не умел называть. Викторов не знал, чего ожидать. Когда на следующий день он приехал по новому адресу, который ему заботливо скинул неизвестный номер, Глеб думал увидеть очередной безликий офис или склад. А увидел высотку в центре города. Дорогую. С консьержем, домофоном и коврами в лифте. Консьерж - женщина лет пятидесяти, с укладкой и в пиджаке - посмотрела на него, на его мятую куртку, красные глаза, и поджала губы. — Вы к кому? — спросила презрительным тоном. — К Сидорину. — Квартира 404. Четыреста четвёртая. — Сказала это так, будто назвала номер могилы. Викторов кивнул, зашёл в лифт. На панели нужная ему кнопка оказалась без надписи. Он нажал. Лифт ехал долго. Внутри пахло кожей и чем-то цветочным: то ли освежитель, то ли духи консьержки. Глеб смотрел на своё отражение в зеркальных стенах - бледный, злой, потерянный. «Ты куда припёрся, идиот?» — спросил сам себя. Ответа не последовало. Двери открылись. Коридор был пустым: только одна дверь, массивная, дубовая и без таблички. Он постучал. Серафим открыл сам. Без охраны, без пистолета, в простой чёрной футболке и домашних штанах. Ноги босые, волосы мокрые - видимо, только вышел из душа. Пространство за его спиной сверкало чистотой. — Заходи, — сказал и развернулся, не дожидаясь ответа. Викторов переступил порог. Кинул ветровку на ближайший пуф, снял обувь, надел первые попавшиеся тапочки, прошёл в гостиную и замер. Квартира была огромной: панорамные окна, белые стены, дорогая мебель. Ни пылинки, ни пятнышка. Диваны были расставлены под прямыми углами, журнальный стол заставлен пустыми вазами, на кухне сияли хромированные поверхности. В воздухе пахло лимоном и чем-то ещё - может, дорогим воском для пола. — Ты убирался? — спросил Глеб. Прозвучало глупо, но по-другому он не мог. Стало слишком интересно. — Да, — ответил Сидорин, не оборачиваясь. Он стоял у окна и смотрел на город. — Впервые за несколько лет. Руки дошли. — Почему? — Не знаю, — он повернулся. Взгляд был спокойным, без привычной стальной холодности. — Показалось, что надо. Викторов не знал, что на это ответить. Прошёл к дивану и сел. Серафим сел напротив. Между ними оказался пустой стеклянный столик. Хотя нет - на нём стояла бутылка виски и два стакана. Сидорин налил обоим, не спрашивая. Глеб взял стакан, отпил. Горько. Тепло разлилось по горлу, растеклось по груди. — Ты пришёл, — констатировал Серафим. — Ты ждал. — Да. Пауза. Тишина, прерываемая только тиканьем часов на стене: таких же старых, как и в кабинете. — Я не знаю, зачем я здесь, — бросил Викторов в пустоту. — Сказать, что не выстрелил? Ты уже знаешь. Попросить прощения? Не за что простить. Спросить, почему ты убил Кирилла? Я знаю ответ - потому что он был пешкой. А я нужен был тебе. Зачем? Сидорин молчал и, не торопясь, пил виски. Поставил стакан, провёл пальцем по краю. — Я тоже не знаю, зачем ты мне. Зачем я тебе. Я думал об этом каждую ночь с тех пор, как ты ушёл в первый раз. Глеб сжал стакан так, что побелели костяшки. — И что решил? — Ничего. Серафим поднял глаза. В них была усталость. И что-то ещё: то, от чего у Викторова перехватило дыхание. — Я никогда не был нужен кому-то не как враг, цель или инструмент. А тут ты. Смотришь на меня, как на… человека. Не боишься, не пытаешься убить. Просто смотришь. И я… я не знаю, что с этим делать. Глеб допил виски; Сидорин молча налил ещё. — Я из детдома, — сказал Викторов, глядя в стакан. — Меня не били, просто… не замечали. Я был как мебель. Стою - ну и хуй с ним. Потом попал в приёмную семью. Хорошие люди, но я для них был «трудным подростком». Они пытались меня любить. А я не умел. Не научился. Серафим не перебивал. Слушал. — Потом я ушёл, потом встретил Кирилла. Он был первый, кто меня… увидел, по-настоящему. И я… думал, что это навсегда. А потом ты его убил. Неважно, зачем. Факт. — Я знаю, — тихо произнёс Сидорин. — И когда я смотрю на тебя… я вижу себя. Не отражение. А внутри. Ты такой же одинокий и… никому не нужный. Я не могу тебя ненавидеть, как ни пытаюсь. Викторов замолчал, поставил стакан. Допивать не стал. Серафим молчал долго. Потом сказал: — Моя мать умерла, когда мне было два. Её застрелили на улице. Просто так, не по делу - шайка каких-то отморозков гуляла по городу и развлекалась. Отец сошёл с ума и создал мафию, чтобы отомстить. А потом повесился, когда я уничтожил ту банду. Не сказал, почему, не попрощался. Оставил мне кучу денег, кучу врагов и полную задницу проблем. Сидорин говорил без эмоций, но Глеб видел, как дрожала его рука, сжимающая стакан. — Я не хотел быть Архангелом. Мне просто было некуда идти и не к кому вернуться. А теперь - ты. Стоишь тут, смотришь на меня, и я… я впервые за долгое время хочу быть не Архангелом, а Серафимом. Хочу быть просто… хочу, чтобы ты остался. Викторов поднял голову, встречая его взгляд. У обоих в глазах было одно и то же: страх, отчаяние и… что-то, похожее на надежду. — Остаться, — повторил Глеб. — Надолго? — Не знаю. Хотя бы на эту ночь. Снова тишина. Часы тикали, виски в стаканах заканчивался. Они выпили ещё. И ещё, всё так же не говоря ни слова. Потом Сидорин вдруг спросил: — Какая она, мирная жизнь? — Что? — Расскажи мне, как живут нормальные люди. — Зачем тебе? Серафим усмехнулся - горько, криво. — Я пытался. После того, как ты ушёл в прошлый раз. Вышел на улицу в обычной одежде, без охраны. Думал, пройдусь как человек. А люди шарахались. Дети плакали. Какая-то девчонка сказала: «Ты страшный. Но страшные не всегда виноватые, просто их никто не любил». Правда, что ли? Глеб не выдержал. Встал, подошёл к окну и повернулся спиной к Сидорину. Смотрел на город: внизу мелькали огни, проносились машины, ломались чужие жизни. — Я тоже не человек, — сказал он тихо. — Просто робот. Код. Пустота. Ты хотя бы чувствуешь, я - нет. — Врёшь, — Серафим встал и тоже подошёл сзади, останавливаясь в шаге. — Я смотрел в твои глаза. Ты чувствуешь. Просто не можешь показать, как и я. Викторов резко развернулся: они оказались лицом к лицу. Близко. Так близко, что он почувствовал запах виски и чего-то ещё - то ли геля для душа, то ли самого Серафима. Глеб смотрел в его глаза. Стальные? Нет. Усталые и красные: такие же, как у него самого. И в них - отражение его собственного лица. Бледное и злое, потерянное. Но живое. Сидорин не отводил взгляд. Смотрел так же - жадно и испуганно, словно боялся, что Викторов исчезнет, если моргнуть. — Что ты видишь? — спросил Серафим шёпотом. — Себя, — так же тихо ответил Глеб. Они замерли. Между ними - пустота в пару сантиметров. Воздух наэлектризовался так, что можно было резать ножом. Викторов чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы сами собой тянутся к лицу Сидорина. Как мир сужается до этих глаз - усталых, красных, но единственных. Серафим медленно поднял руку и коснулся его щеки кончиками пальцев, едва-едва. Глеб выдохнул, прикрывая глаза. — Останься, — повторил тот. Уже не вопрос - просьба. — Я здесь. Они стояли так, в шаге от края. Часы тикали, город внизу жил своей жизнью. А они - два осколка, две ошибки в идеально выточенной системе, два человека, которые не умели любить, - стояли и не знали, что делать дальше. Но оба знали: обратной дороги уже нет. Серафим убрал руку от щеки Глеба и отошёл, наливая ещё виски. Викторов взял стакан и выпил залпом, не чувствуя вкуса. — Я не умею этого, — сказал Сидорин неуверенно, даже неловко. — Не умею… начинать. — Я тоже, — ответил Глеб. Он поставил стакан, сделал шаг. Остановился. Поднял руку, коснулся плеча Серафима - невесомо, будто проверял, не исчезнет ли. Тот не отстранился. Наклонил голову, посмотрел на его пальцы, потом поднял глаза. В них - страх. Такой же, что и у Глеба. Сидорин потянул его за затылок - аккуратно, словно проверяя: не убежит? Не ударит? Их губы встретились. Поцелуй получился сухим, коротким, смазанным. Отстранились, смотря друг на друга. — Ещё, — сказал Викторов. Не попросил - потребовал. И Серафим как с цепи сорвался, уничтожая последние капли сомнений и сжигая все предохранители на своём пути.  Он притянул Глеба к себе и с силой впечатался в его губы. Тот в ответ вцепился ему в волосы и потянул, заставляя запрокинуть голову. Сидорин глухо застонал и прижал его ближе, вжимая спиной в стену: послышался глухой удар, но всем было плевать. Казалось, что тот хочет то ли оставить Глебову печать на стене, то ли проломить её им - воздух между ними стремительно заканчивался. Когда ноги Викторова начали подкашиваться от такого напора, он намеренно отстранил Серафима и подпрыгнул, обхватывая ногами и снова притягивая того к себе. Под его футболкой гуляли горячие руки, скользкие от виски и пота. В ответ пальцы Глеба бегали по рёбрам Сидорина, оказывались на позвоночнике, на лопатках. — Я не должен этого хотеть, — выдохнул Глеб куда-то в шею. — И я, — ответил Серафим, кусая его за плечо. Но они, конечно же, не остановились. Сидорин схватил его за руку и потащил в спальню, не отпуская и цепко держа. Викторов шёл следом и смотрел на его спину, на позвонки под тонкой тканью футболки, на то, как он дышал часто и сбивчиво, словно загнанный зверь. Пальцы Серафима были горячими и чуть влажными, а Глеб чувствовал, как дрожит его рука, и не только она. В спальне царил полумрак. Только свет из окна падал полосами на белую кровать: свежую, ещё пахнущую порошком. Луна, наверное, или фонари. Викторов не разбирал. Он не видел ничего, кроме Серафима. Сидорин сел на край кровати и потянул Глеба на себя, усаживая на колени. Помог снять ему футболку, пока Викторов смотрел на его пальцы: длинные и тонкие, которые час назад сжимали стакан, а теперь дрожали. Глеб остался в одних джинсах - бледный, худой, с россыпью родинок на плечах и парочкой небольших тату на груди. — Боишься? — спросил Викторов. Его голос сел и теперь звучал хрипло, вызывая табун мурашек у Серафима. — Пиздец как, — честно ответил тот и поднял голову, встречая Глебов взгляд. — А ты? — Тоже. Сидорин шумно выдохнул и рывком стянул собственную футболку, оставаясь в одних домашних спортивках. Его грудь была такой же бледной, с редкими тёмными волосками и острыми ключицами, на одной из которых красовалась белая полоса, похожая на след от ножа. Глеб коснулся её кончиками пальцев и провёл от шеи до рёбер, задержавшись на ещё одном шраме. Серафим закрыл глаза и судорожно выдохнул, вновь покрываясь мурашками. — Холодно. — Врёшь. — Вру. Горячо. Викторов ухмыльнулся и наклонился к груди Сидорина, чтобы невесомо поцеловать второй шрам. Серафима это раззадорило, поэтому он снова запустил руку в Глебовы кудряшки и сжал, потянув того обратно наверх. Викторов поднял голову, и они встретились взглядами - голодными и почти агрессивными, с тёмным огнём желания и каплей безумия. Сидорин не выдержал и притянул Глеба к себе, развязно целуя и проникая языком в рот. Викторов в ответ прикусил его губу почти до крови, на что Серафим заскулил и прижал того ближе, вжимая в себя ещё сильнее, чтобы между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Пальца Глеба гуляли над резинкой его штанов, пока Сидорин оглаживал и сжимал его ягодицы. Серафим одной рукой юркнул ко внутренней части бедра Викторова и нежно провёл по ней, после чего скользнул вверх, натыкаясь на явную выпуклость на джинсах младшего и сжимая её сквозь грубую ткань. Глеб сдавленно простонал в поцелуй, что послужило окончательным рычагом для Сидорина. Он уложил Викторова на постель и дрожащими пальцами расстегнул его джинсы, рывком стягивая те сразу вместе с бельём. Серафим остановился и кинул на Глеба жадный взгляд, на что тот покрылся мурашками. Он смотрел на его бледную кожу, на выступающие рёбра, на стоящий член, который уже сочился естественной смазкой. Сидорин нагнулся над ним и, сжав рукой талию, обхватил головку кольцом пальцев и сделал пару движений рукой, заставляя Глеба выгнуться и хватать ртом воздух. — Красивый. — Заткнись. Глеб потянулся к штанам Серафима, пока тот утянул его в очередной поцелуй. Наощупь расправился с завязками и потянул вниз. Сидорин ему помог и снял одежду до конца, оставаясь полностью нагим. Теперь квиты. Он снова навис над Викторовым и принялся выцеловывать каждый сантиметр его лица, параллельно начиная надрачивать тому сразу в быстром темпе. Глеб извивался и давился собственными стонами, после чего всё-таки попытался сфокусировать взгляд и умоляюще посмотрел Серафиму прямо в глаза. Тот намёк понял. — Можно? — Нужно, блять. Сидорин потянулся к тумбочке и достал заранее приготовленные смазку и презерватив. Знал, чем кончится этот вечер. Глеб хотел было возмутиться, но его хватило только на ухмылку. Не хотел тратить время на бесполезные препирания, да и тянущее чувство внизу живота грозило вылиться во что-то непредсказуемое, если как можно быстрее с ним не расправиться. — Предвидел события? — Надеялся. — Хах. Надежда, мой к… — Завали, блять.  Викторов широко улыбнулся, смотря на Серафима сияющими глазами. Тот выдавил капельку смазки и растёр, поднося пальцы к колечку мышц. Ввёл первый осторожно, почти нежно. Глеб чуть слышно зашипел, вцепившись в простыни. — Больно? — Терпимо. Сидорин начал медленно его растягивать. Когда первый входил свободно, аккуратно добавил второй. В какой-то момент при очередном толчке внутрь Викторов выгнулся дугой и издал громкий стон. Серафим смекнул и повторил движение, заставляя того метаться по простыням и шептать что-то неразборчивое и умоляющее. Когда Глеб сам начал насаживаться на уже три пальца, Сидорин решил не тянуть. — Готов? — Да, — произнёс Викторов на выходе. Серафим зашуршал упаковкой и достал презерватив, раскатывая его по члену. Наклонился над Глебом и поцеловал того в висок, пристраиваясь ко входу. — Посмотри на меня, пожалуйста. Викторов открыл глаза, встречая его взгляд. Серафим смотрел на него с таким трепетом, что Глебу на секунду стало неловко. Сидорин улыбнулся уголком губ и плавно вошёл до упора. Оба замерли. Было слышно было только их дыхание - частое, сбивчивое, и стук сердец, которые, кажется, колотились в унисон. Он начал двигаться, с каждым толчком постепенно ускоряясь и давая Глебу подстроиться. Тот, в свою очередь, активно насаживался и подмахивал бёдрами в погоне за бóльшим удовольствием. — Быстрее, — попросил Викторов, когда Серафим решил чуть сбавить темп. Сидорин ухмыльнулся и начал двигаться ещё медленнее. Тогда Глеб кинул на него убийственный взгляд и, приподнявшись на локтях, цапнул за плечо. Такой ответ подействовал на Серафима сильнее любого афродизиака. Он потянулся рукой к шее Викторова и сжал её, слегка перекрывая доступ к кислороду. Резким толчком вошёл до конца, заставляя Глеба закатить глаза и издать протяжный стон. Ускорился, продолжая целовать его в плечи и ключицы. Облизнул солёную кожу. Серафим набрал бешеный темп и входил резко, почти грубо, практически каждый раз попадая по чувствительной точке, заставляя Глеба царапать его спину, оставляя красные полосы, и почти что кричать при таких правильных толчках. Сидорин отвечал ему тем же: хриплым, сбивчивым дыханием, полувсхлипами-полустонами. Беспорядочно мазал губами по его лбу, скулам, вискам. Викторов стонал ему в шею и неразборчиво шептал то ли проклятия, то ли признания. В какой-то момент Глеб почувствовал, что его щёки мокрые от слёз. Они текли сами, без спроса, не останавливаясь. Серафим замедлился, распереживавшись. — Ты плачешь? — Да. Катарсис. Не останавливайся, пожалуйста, — попросил Глеб. Сидорин снова начал двигаться, но уже мягче и нежнее, как будто боялся разбить его. Викторов плакал, пока Серафим слизывал его слёзы, целовал веки и в нос, одной рукой чуть поглаживая того по кудряшкам. — Не надо, — прошептал Глеб сквозь всхлипы. — Не надо меня жалеть. — Я не жалею. Любуюсь. Эти слова вызвали в Глебе очередной всплеск эмоций, отчего слёзы потекли с новой силой. Сидорин постепенно двигался всё быстрее и всё жестче. Викторов активно ему помогал, каждый раз насаживаясь до упора, сжимал Серафима внутри, вызывая новые порции его хриплых, низких стонов. Мир сузился до этой кровати, до их тел, до сбитого дыхания и мокрых простыней под спиной. В какой-то момент Сидорин заметил, что Глеб под ним начал дрожать. Тогда он обхватил рукой его член и сделал пару грубых движений, доводя того до пика. Викторов с полувскриком выгнулся дугой и замер, изливаясь себе на живот и с силой сжимая Серафима внутри. Тот не выдержал и кончил вслед за Глебом, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Они замерли, тяжело дыша. Сидорин лежал на нём, не выходя, вжимал в матрас, не давая пошевелиться. Поглаживал Глеба по вискам, иногда задевая его ухо, проколотое очаровательной серёжкой-крестом. — Тяжелый, — прошептал тот. — Знаю. Но уходить не хочу. Викторов не ответил. Просто обнял его - неловко и неумело, как в первый раз. Но так, как надо. Через минуту Серафим плавно вышел, снял презерватив, выбрасывая его куда-то в темноту, и лёг рядом. Они лежали на спине, смотря в потолок. Дыхание потихоньку выравнивалось, сливаясь в унисон. — Я не жалею, — сказал Глеб. — Я тоже, — ответил Сидорин. — И это самое страшное. Глеб беззвучно усмехнулся. Через несколько минут снова подал голос: — Уснуть не могу. — Я тоже. — Пошли в душ, — предложил Викторов. Серафим кивнул. Ванная оказалась такой же стерильной, как и вся квартира. Белый кафель, белая сантехника, белые полотенца, сложенные стопкой на полке. Стеклянная душевая кабина: прозрачная, без капли накипи, будто её никогда не использовали. На полочке стояли два флакона геля для душа, даже не распакованные. — Ты вообще здесь моешься? — Никогда, — честно ответил Серафим. — Я тут ночую раз в полгода. Но на всякий случай… — На всякий случай купил гель? — Заказал с доставкой. Через интернет. Глеб усмехнулся. Сидорин стоял рядом, переминался с ноги на ногу и не знал, куда деть глаза. Оба были в одних халатах на голое тело, которые успели натянуть, но сейчас снова придётся снимать. Это было странно. Казалось бы, чего стесняться после того, что только что произошло? Но они стеснялись. Даже сильнее, чем до. — Ты первый. — Давай вместе? Серафим покраснел. Викторов заметил - и тоже покраснел, но не отступил. Глеб снял халат и бросил на стиральную машину. Сидорин сделал то же самое, но медленнее, будто старался оттянуть момент. Он отвернулся и залез в кабину первым, включая воду. — Холодная. — Сделай теплее. — Сейчас. Серафим крутил вентили, шипел, ошпариваясь кипятком, материл всех с ног до головы. Глеб стоял снаружи, хихикал и ждал, рассматривая его спину - позвонки под бледной кожей, лопатки, которые двигались под тонкими мышцами. Хотел отвернуться, но не смог. — Заходи, — сказал наконец Сидорин. Его голос сел и теперь звучал хрипло. У Викторова в глазах на секунду вспыхнула искорка шалости. Глеб шагнул в кабину и встал рядом плечом к плечу, стараясь избегать лишних касаний. Сверху лилась горячая вода, застилая стёкла паром. Они стояли молча, опустив взгляд на кафель. Дышали. — Неловко.. — Ага. — После того, что было… — Знаю. — Не думал, что так будет. — Я тоже. Серафим повернулся к Викторову. Поднял руку - медленно, будто боялся спугнуть. Легонько коснулся его плеча самыми кончиками пальцев. Провёл по ключице, по груди с парочкой чёрных татуировок, задержался на шраме под ребром. — Откуда это? — Не помню. Давно, ещё с детдома. Сидорин наклонился и поцеловал шрам - невесомо, как бабочка села. Глеб замер. — Не надо. — Что? — Так нежно. Я не привык. — А я умею только так. С тобой. Викторов не нашёл, что ответить. Закусил губу и отвернулся. — Давай я тебя помою? — Зачем? — Затем. Я хочу. Серафим взял с полки гель для душа, выдавив на ладонь сразу много, целую горку. Растёр между рук и поднёс к плечам Глеба. Тот вздрогнул - пальцы Сидорина были холодными, несмотря на горячую воду. Серафим мыл его спину медленно, круговыми движениями, массировал лопатки, позвоночник, поясницу. Каждое движение - как вопрос. Каждое прикосновение - как ответ. — Ты напряжён. — Я всегда напряжён. — Со мной тоже? — С тобой - особенно. Сидорин усмехнулся, но не обиделся. Помыл ему плечи, руки и грудь. Остановился на животе, провёл по рёбрам. Глеб выдохнул, прикрыл глаза. — Страшно? — Нет. Привыкаю. После Серафим начал мыть его бёдра, ноги, ступни. Каждый палец, каждый сгиб, каждый шрам. Викторов стоял неподвижно, с закрытыми глазами, и чувствовал, как напряжение уходит с водой, стекает в слив вместе с пеной и грязью. — Теперь я, — сказал, когда Сидорин закончил. — Что? — Моя очередь. Он взял гель, выдавил на ладонь уже поменьше: не горсть, а так, чтобы не переборщить. Повернул Серафима к себе спиной и замер. На его спине и лопатках были следы от ногтей - свежие, ещё не зажившие красные полосы. Глеб провёл по ним пальцами, когда Сидорин вздрогнул. — Больно? — Нет. Нормально. Я хочу, чтобы они остались. — Зачем? — Чтобы помнить. Викторов не ответил. Начал мыть аккуратно, почти нежно, стараясь обходить царапины, не нажимать на них. Серафим стоял неподвижно, уперевшись ладонями в стену, и молчал. Только дышал - глубоко, размеренно, как будто боялся пропустить хотя бы одно прикосновение. Глеб мыл его долго: плечи, спину, поясницу, ягодицы. Потом развернул к себе лицом, помыл грудь, живот и руки. Остановился на ключицах - провёл пальцами по ямочкам, по твёрдым бугоркам костей. — Тощий ты. — А ты нет? — Я тоже тощий. Но я не босс мафии, мне можно. — И мне можно. — Ты босс. Ты должен есть больше. — Буду, если ты будешь готовить. Викторов посмотрел на него. Серафим смотрел в ответ серьёзно, без улыбки. И Глеб понял, что он не шутит. — Договорились. Он смыл пену, выключил воду. Когда они вышли из душа, Сидорин подал полотенце - второй взял, не глядя, и только потом заметил, что они одинаковые: белые, пушистые, прямо как в отеле. — Ты специально купил два? — В упаковке было шесть. Я хотел восемь, но не было. — Зачем тебе восемь полотенец? — На всякий случай. Вдруг кто-то останется. Глеб не ответил. Просто вытерся и накинул халат. Серафим сделал то же самое. Они стояли друг напротив друга, мокрые, растрёпанные, с красными лицами, и не знали, что сказать. — Я… — начал Серафим и замолчал. — Что? — Я… не умею говорить такие вещи. — Я тоже. Они помолчали. Потом Сидорин шагнул к нему и обнял - не как любовник, не как друг, а как человек, который боится, что этот вечер - последний. Глеб обнял его в ответ, уткнувшись носом в мокрые волосы. — Ты пахнешь по-другому. — Чем? — Не знаю. Тобой, настоящим. Серафим сжал его сильнее. Не ответил, но Викторов чувствовал, как бьётся его сердце - часто и громко, в унисон с его собственным. Они стояли так долго: может, минуту, может, час. Вода в трубах успокоилась. В конце концов, Глеб расцепил объятия. — Пойдём? — Да. Сели на край кровати - опять рядом, опять не касаясь. — Есть хочется, — вдруг сказал Серафим. — Серьёзно? — Ага. Только у меня нихуя нет в холодильнике, я ж не готовлю вообще. Но вроде где-то валялись яйца с маслом. — Пирог испечём. Умеешь? — Нет. — Значит, научимся. Кухня сверкала чистотой: ни крошки, ни развода. Холодильник белый и блестящий, как в больнице. Плита - хромированная, с сенсорными кнопками, которых Глеб касаться боялся. Сидорин заметил, усмехнувшись: — Да не ссы ты, не сломается. Я сам её никогда не включал, но, говорят, работает. — Обнадёживает, — буркнул Викторов. Он открыл холодильник. Внутри покоились три банки тоника, полпалки колбасы, заплесневелый сыр и два яйца. — У тебя тут реально шаром покати. — Так я ж и сказал. Я не ем дома, вообще. Только кофе пью иногда. — А пельмени? — Не люблю. — А что ты любишь? Серафим задумался. Стоял с максимально серьёзным и хмурым лицом, будто Глеб спросил его о чём-то крайне неприличном. — Не знаю. Я не думал об этом. — Ладно, — Викторов закрыл холодильник. — У тебя мука есть? — Вроде была. Для блинов, на Масленицу. — Какую Масленицу, блять, ты вообще блины печёшь? — Нет. Мне люди принесли, подарок. Я не стал выбрасывать. Глеб закатил глаза и полез в шкафы. Мука нашлась быстро, почти полная упаковка, сахар оказался в жестяной банке с надписью «кофе». На подоконнике в корзинке объявилась дополнительная партия яиц - аж девять штук, даже не просроченные. Сливочное масло лежало в морозилке и было твёрдым, как камень. Викторов поставил масло размораживаться и приступил к приготовлению теста. Насыпал муку горкой, сделал в ней углубление, как в детстве показывала Ирина - давно, в другой жизни, когда он ещё пытался быть сыном. У Глеба дрожали руки: Серафим заметил. — Давай я? — Не надо. Я сам. Он разбил яйцо - скорлупа упала в миску. Выловил её пальцами. Сидорин тепло усмехнулся. Викторов почувствовал, как краснеет. Хорошо, что на кухне было темно. Он вымешивал тесто, пока Серафим стоял сзади и прижимался грудью к спине, утыкаясь носом в макушку. — Ты мешаешь. — Знаю, — ответил Сидорин. И не отошёл, продолжая дышать в затылок. — Ты умеешь готовить? — Нет. Но пирог кое-как умею. — Где научился? Глеб не ответил, но замесил тесто быстрее и сильнее, как будто хотел забыть. Серафим настаивать не стал. — Надо яблоки. У тебя яблоки есть? — Нет, — признался Сидорин. — Зато магаз есть внизу, круглосуточный. Викторов уже хотел сказать, что обойдутся без яблок, но вдруг замер. Посмотрел на тесто, на свои руки в муке. На Серафима, который стоял рядом в белом халате, босиком и с мокрыми волосами - такой непривычный, такой… домашний. — Хочу ягоды. Красные. Малину или клубнику, или вишню. Что найдёшь, короче. Сидорин глянул на него, как на сумасшедшего. — Сейчас три часа ночи. Какие нахуй ягоды? — То есть концепция пирога тебя не смущает? — Нет. Но кто вообще ходит за ягодами ночью? — Ты пойдёшь. Ты вообще босс мафии или кто? Испугался что ли? Серафим снова усмехнулся как-то по-мальчишески, почти глупо. Стянул халат и натянул джинсы, накинул куртку прямо на голое тело. — Жди. И не сожги квартиру, по возможности. — Постараюсь. Дверь хлопнула. Викторов остался один. Он стоял посреди кухни, по локоть в муке, в чужом халате, и чувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. Вот же дурацкая улыбка. Он не мог её сдержать. — Дурак, — сказал сам себе вслух. — Ты дурак, Глеб. Ты попал. Он решил попытать удачу и принялся обыскивать морозилку в поисках яблок. Интуиция не подвела: всё-таки нашёл, в самом низу, все замёрзшие и в инее. Положил размораживаться. Протёр доску, ножи, достал противень. Поставил разогреваться духовку - долго разбирался с сенсорами и почти что нажал не ту кнопку, чуть не включив самоочистку. Серафим вернулся через десять минут. Запыхавшийся, с красными щеками и с пакетом почти чёрной замороженной вишни в руках. — Вишня, последняя. Больше ничего красного не было. — Похуй, подойдёт. Сидорин отдышался, скинул куртку и подошёл к столу. Встал сбоку, заглянув в миску. — Что теперь? — Теперь раскатываем тесто. — Я помогу? — Нет, — Глеб усмехнулся. — Ты будешь просто красиво стоять. — Хорошо. Я умею. Они стояли рядом. Викторов раскатывал тесто - мука летела во все стороны, прилипала к халату, к рукам, к столешнице. Серафим подавал то вилку, то нож, то ложку: не всегда то, что нужно, но Глеб не злился. Потому что Сидорин делал это так старательно и сосредоточенно, будто от этого зависела его жизнь. Он сам выложил яблоки в форму, сам разморозил вишню в микроволновке, чуть не перегрев её. Викторов слил лишний сок, смешал яблоки с вишней и высыпал на тесто. Красные разводы расползлись по белой мякоти и потекли по краям, оставляя следы на пальцах. Глеб накрыл начинку вторым слоем теста, защипнул края и смазал их желтком. Серафим стоял рядом, смотрел на его руки, на то, как ловко они двигаются - будто всю жизнь только этим и занимались, а не взламывали базы и не целились во врагов. — Спасибо. — За что? — Что ты здесь. Викторов не ответил. Поставил форму в духовку и закрыл дверцу, устанавливая таймер на полчаса. Они сели на пол у духовки рядом друг с другом и ждали. Смотрели, как пирог поднимался, становился золотистым, как по кухне расползался запах яблок, корицы и вишни - сладкий и тягучий, почти осязаемый. — Я никогда не пёк, — сказал Серафим. — Это странно, да? Два взрослых мужика, убийцы, блять, пекут пирог в три часа ночи. — Нормально. Самое нормальное, что было за последние годы. Таймер прозвенел. Глеб вытащил пирог и поставил на стол. Сидорин принялся его разрезать: нож вошёл в мягкое тесто, и из середины потекла тёмно-красная вишнёвая начинка. Густая и липкая, с маленькими вкраплениями ягод, похожая на кровь. — Вот, блять. Везде работа. Глеб беззлобно хмыкнул: — Ты идиот. — Я знаю. Серафим переложил кусок на тарелку и протянул Глебу. Тот взял. Их пальцы соприкоснулись, но никто не отдёрнул руку. — Тебя не смущает, что сейчас ночь? Есть на ночь вообще-то вредно, — заявил вдруг Викторов с каким-то детским недовольством. Видимо, в нём проснулось желание доебаться. — Не вреднее, чем наркота и алкоголь, которые частенько бывают в нас, — отбил шуточный пас Сидорин. — Главное, что ты рядом. Он улыбнулся, посмотрев на Глеба долго и внимательно. — Что? — Ничего, — Серафим покачал головой, всё так же улыбаясь. — Просто запоминаю. Вместо ответа Глеб снова потянулся за обнимашками. Доел пирог, вымыл посуду. Сидорин стоял рядом, тщательно и аккуратно вытирая тарелки полотенцем. Пирог оказался вкусным. Или не очень - неважно. Важно было только то, что они сидели на полу кухни в три часа ночи и ели лакомство руками, пачкаясь в вишнёвом соке. Смеялись над глупыми шутками, смотря друг на друга так, будто мир за окном перестал существовать. И Глеб забыл всё. Про Кирилла, про месть, про то, что этот человек убил его друга. Всё. Просто - забыл. Они легли, но сон никак не шёл. Серафим ворочался и вздыхал, утыкаясь взглядом в потолок. Викторов лежал на спине, смотрел туда же. — Спи. — Не могу. — О чём думаешь? Сидорин помолчал. Потом повернулся на другой бок, подперев голову рукой. — Я хочу попробовать жить, как… ну, нормально. Не как Архангел. Как человек. Но я не знаю, с чего начать. Я никогда не был нормальным и не знаю, что делают обычные люди. Глеб повернулся к нему. Их лица разделяла всего ладонь. — Сходи в театр. — В театр? — Да. Там все равны. Перед искусством. Богатые, бедные, убийцы или святые - не важно. Никто не смотрит на тебя, смотрят на сцену. Ты будешь просто человек, как все. Серафим долго молчал. Потом спросил: — Пойдёшь со мной? — Может быть. Сидорин усмехнулся и придвинулся ближе, уткнувшись лицом в плечо Глеба. Тот обнял его - неловко и неумело, как в первый раз. Но так, как надо. — Спасибо, — сквозь сон прошептал Серафим. — Не за что. Они заснули под утро в обнимку, как два зверька, которые наконец нашли тепло. И, наверное, впервые за долгое время - без кошмаров.