404

Граф проснулся, когда за окном уже стоял полдень. Открыл глаза, огляделся. Понял, что Серафим ещё спит. Будить не стал: тихонько разложил вещи по местам и покинул квартиру. Так правильно. Несколько дней спустя. В кабинете Сидорина пахло дорогим табаком и чем-то ещё: то ли кожей кресел, то ли пылью на книгах, которые никто никогда не открывал. За окном моросило. Поздний ноябрьский дождь размывал грязь на стёклах, делая всё смазанным и чужим. Граф сидел в кресле напротив Серафима, держал в руках горячую чашку и смотрел на пар, который поднимался над тёмной жидкостью. Дымный улун. Он сам попросил этот сорт чая: редкий, с запахом костра и пепла. — С чего вдруг? — спросил Сидорин, когда они уже сделали по глотку. — Обычно ты пьёшь зелёный. — Захотелось разнообразия, — ответил Граф. Он не врал. Разнообразие - это то, что ему было нужно сейчас. Слишком многое изменилось за последние дни. Поэт снова отпил чай. Вкус был горьким, с дымной нотой, которая оседала на языке. — Хороший. — Да. Хороший. Они замолчали. Граф поставил чашку, посмотрел в окно. Дождь усиливался. — Ты какой-то… другой, — сказал он. Серафим поднял бровь. — В каком смысле? — Не знаю. Мягче, что ли. — Я не бываю мягким. — Раньше - да, — согласился Поэт. — А теперь… Он не закончил. Не знал, как сказать: «Ты влюбился, идиот, и это тебя убивает». Не имел права. Граф не говорил о чувствах. Никогда, даже с Алисой. После признания его оружием стали поступки. — Просто кажется, — выкрутился он. Сидорин кивнул, пропустив странную мысль мимо ушей. Когда чай был допит, Поэт поднялся, поправляя манжеты. — Я пойду. Дела. — Иди. Завтра встретимся. Граф кивнул и вышел. В коридоре остановился, прижался спиной к стене и нервно выдохнул. «Я ещё не решил, но скоро всё будет. Надеюсь». Он ушёл. А Серафим остался сидеть, пожирая взглядом нутро опустевшей чашки. На дне осталась чёрная, как пепел, заварка. Ему на секунду показалось, что она складывается в чей-то профиль. Сидорин перевернул чашку вверх дном и отодвинул. Не хотел знать. И так тошно. Через два дня он подловил Камиллу в коридоре штаба. Она только вернулась с задания: уставшая, с растрёпанным хвостом и в разодранных колготках. — Ты в порядке? — спросил скорее из вежливости, чем из заботы. — Да. Пришлось неожиданно драть через парк, но я всё стёрла. Камеры вырубила. Свидетелей не было. Серафим кивнул. Небрежно поинтересовался: — Алиса не помешала? Камилла сделала вид, что не поняла вопроса. Переспросила: — Алиса? Какая Алиса? — Южная. Карта. Её территория рядом с тем парком. Я думал, могли быть проблемы. Актриса ответила слишком быстро. — Нет, я не сталкивалась с ней. Серафим же не заметил? Нет. Она не стала строить дурочку и говорить «я не знаю её» или «не знаю, кто это». Она сказала «не сталкивалась». — Хорошо, — сказал тот спокойно. — Ступай. Ты мне нужна живой. Камилла выдохнула едва заметно, но Сидорин всё-таки услышал. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Думала, что пронесло. Серафим постоял ещё минуту, глядя ей вслед. Потом достал из внутреннего кармана пальто фишку для покера: ту самую, которую нашёл у неё в гримёрке, когда искал запасные ключи от склада. На ней был выгравирован символ «Кривого зеркала». Он не знал, как она там оказалась. Знал только одно: Камилла врёт. Сидорин не подал виду. Вернулся в кабинет, сел за стол и открыл ноутбук. Работал до вечера. И очень много думал. Он пришёл к ней в цирк ближе к полуночи. Актриса не ждала гостей: она сидела в своей комнате и смотрелась в зеркало, снимая остатки грима. Из отражения на неё взирала хрупкая девушка с усталыми глазами и погасшей улыбкой. Та, которую никто не знал и не любил. Камилла не испугалась, когда услышала шаги. Узнала. Вскочила, выбежав в зеркальный зал. — Серафим? Ты… ты пришёл? Она была счастлива. Это была её территория, её убежище, её мир. И он пришёл. Первый раз. Значит, ещё не всё потеряно. Сидорин стоял посреди зала в длинном чёрном пальто, без оружия на вид. Смотрел на неё привычным стальным взглядом: отстранённо, как на чужую. — Я знаю. — Что? — Про твою связь с Алисой. Про встречи. Про то, что вы договаривались. Я знаю всё. Камилла побледнела. Её губы задрожали. — Серафим, я… — Не надо, — перебил он. — Я не за этим. Он сделал шаг вперёд. Девушка же шагнула назад. — Я знаю про твои чувства. Давно знаю. Мне было всё равно, но сейчас ты перешла черту. Ты работала на юг. Ты предала меня. — Я не предавала! — голос Камиллы сорвался. — Я просто… я хотела защитить тебя. Алиса не враг. Она… она рассказала мне про Глеба. Про тебя. Я хотела понять. Я хотела помочь. — Помочь? — Сидорин холодно усмехнулся. — Ты помогла южным. Ты передавала им информацию. Ты встречалась с врагом без моего ведома. — А ты встречался с Глебом! — крикнула она. — Ты! Влюбился во врага, который пришёл тебя убить! Ты изменился, Серафим. Ты стал слабым. Ты стал… человеком. Я просто хотела, чтобы ты был счастлив! — Не надо, — повторил он. Сидорин достал пистолет. Медленно, не торопясь. Камилла смотрела на него, на чёрное дуло, на его руку. — Ты убьёшь меня? — спросила она. Не просила пощады. Просто уточняла. — Да. Актриса кивнула. Слёзы текли по её щекам, но девушка не замечала их. — Я знала, что так будет. Знала. И всё равно… — она замолчала. Серафим стоял, не двигаясь. Она сделала шаг вперёд - не к нему, к зеркалу. Посмотрела на своё отражение, на мокрое лицо, на размазанную тушь, на белую блузку, в которой когда-то танцевала на манеже. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала она тихо. — Даже если не со мной. Даже если ни с кем. Просто был. Сидорин спустил курок. Выстрел прозвучал глухо: пистолет был с глушителем. Камилла упала на колени, потом завалилась на бок, на холодный бетонный пол. Её отражение в зеркале разлетелось на тысячу осколков. Но разбилось не зеркало. Разбилась она сама. Серафим стоял над ней и смотрел, как по плитке растекается кровь. Как её глаза - красивые, карие, с чёрной обводкой - становятся пустыми и мёртвыми. Он спрятал пистолет, опустился рядом на корточки. Коснулся её бледного лица, словно воскового. Его губы шевельнулись, произнеся тихое: — Это невозможно. Я обречён. Сидорин встал, вытерев руки о платок из кармана Камиллы - белый, с вышитой красной буквой «А». Положил обратно и ушёл, не оглянувшись ни разу. Графу позвонили через час. «Его человек» из охраны: молодой парень, который подрабатывал на севере и имел доступ к камерам. — Босс, тут такое дело… Актрисы больше нет. Архангел пришёл к ней в цирк. Я не видел, что там было, но он вышел один. И у него руки были в крови. Поэт не ответил. Сбросил звонок, положив телефон на стол. Смотрел на экран, пока тот не погас. «Значит, узнал, — подумал он. — И не просто узнал: убил. Своими руками. Ту, которая любила его». «Я следующий». Граф действовал быстро. Собрал документы, наличку, остатки товара, флешку с данными. За час сдал квартиру через подставное лицо, с потерей в цене, но было плевать. Позвонил Алисе: «Она мертва. Я скоро буду. Жди». Сел в машину и поехал на юг. По дороге Поэт думал о Серафиме. О том, как тот плакал у пианино, как сжимал его плечи, как говорил «я не хочу быть один». И как он сам ушёл. «Может, это было по-настоящему, — подумал Граф. — А может, нет. Может, он просто хорошо притворялся. Я уже не знаю». Казино встретило его ослепительным неоном, запахом сигарет и чужого счастья. Алиса уже ждала в подсобке: без макияжа, в халате и с кружкой кофе. — Он убил её? — Да. — И ты следующий. — Да. Поэтому я здесь. Она аккуратно сжала его руку. — Руслан будет задавать вопросы. Я постараюсь помочь. — Спасибо. Они направились в комнату Коли, где сейчас по воле случая так удачно оказался Пёс. Проверял работу подопечного, так сказать. Алиса зашла первая. — Руслан, есть дело. Срочно. — Что такое? — Только не делай поспешных выводов. Тут… Граф. Из северных. Он ушёл оттуда. Думаю, вам есть о чём поговорить. Из-за двери показался Поэт. Руслан шагнул к нему, прищурившись. Коля всё это время только и делал, что нервно заламывал пальцы и пытался допить злосчастный энергетик. — Из северных, значит? — Да. Пёс начал задавать вопросы. Много и жёстко, с максимальным недоверием. — Ты перебежчик. Ты знаешь наши адреса, наших людей, наши слабые места. Почему я должен тебе верить? — Потому что я пришёл добровольно. Я знаю всё о северных: схемы, поставки, адреса. Архангел убил Камиллу. Следующий - я. Если меня не примете вы, то убьёт он. Руслан посмотрел на Алису. Она кивнула. — Пусть остаётся. Я за него отвечаю. — Ты за него отвечаешь? — усмехнулся тот. — Ладно. Но один раз предал - предашь и второй. Я буду смотреть в оба, учти. Граф кивнул, оставив троицу одних и давая им время всё обсудить. Через несколько минут к Поэту подошла Алиса и сказала, что ему выделят комнату в казино: маленькую, с кроватью и окном во двор. Сидорин знал адрес его квартиры и мог прийти в любую минуту, хоть Граф там больше и не собирался появляться. А здесь, на юге, его точно не тронут. Это их территория, их земля, на которую северные не имеют права ступать. Это убежище. Зайдя в комнату, Поэт сел на кровать и достал из кармана пакетик с заваркой. Дымный улун, последний. Заварил в кружке, отпил. Всё было так же, как у Серафима: горячо и горько, с запахом костра. «Всё, что мы строили, сгорело, — подумал он. — И я - часть этого пепла». Граф посмотрел в окно. Звёзды на небе горели холодным светом, равнодушно наблюдая за жителями земного шара. Он сидел на подоконнике, пил остывший чай и созерцал огни ночного города. Поэт думал о Серафиме: о том, как тот впервые за много лет открылся ему, заплакал, сыграл мелодию, которую сам же написал. Как через несколько дней убил человека, который любил его. Не потому, что она была врагом: просто перешла черту. Потому что он - Архангел. И останется им навсегда. «Люди не меняются. Я наивный дурак, если поверил, что он может стать другим». Граф допил чай, поставив кружку на подоконник. «Астрея покинула землю. Как и я. Теперь у меня нет дома. Только эта комната, это казино, эта женщина, которую я люблю. И память о человеке, которого я когда-то… Не знал. Не знаю до сих пор». Поэт закрыл глаза. Заснул под утро, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Ближе к рассвету за окном пошёл мелкий снег. Он падал на крыши, на фонари и пустые улицы. Прилипал на капоты автомобилей, на ограды заборов, на лавочки. И никто не смотрел на него, потому что все спали. Или делали вид.