404

Викторов не спал. Неподвижно лежал на спине уже около часа и смотрел в потолок, слушая ровное и глубокое дыхание Серафима. Они уснули под утро, когда уже начало светать. Сейчас же солнце слепило яркостью и словно пыталось дотянуться каждым лучиком до тех, кто ещё не приступил к рутине. Глеб повернул голову. Серафим лежал на животе, лицом в подушку, одной рукой прижимая к себе край одеяла. Волосы разметались по белой наволочке. Во сне он казался просто уставшим парнем, который так и не выспался за всю неделю. Викторов смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжималось. Не стыд, не страх осуждения. Что-то другое, для чего у него не было названия. Только ощущение: «Я здесь. Я с ним. Это хорошо, но неправильно. Я должен уйти». Он поднялся и тихо сел на край кровати, нащупав ногами пол. Оделся наспех: джинсы, футболка, ветровка. В прихожей замер и обернулся: через полуоткрытую дверь было видно край кровати, тёмные волосы на подушке, руку, сжимавшую одеяло. Вспомнил вчерашние слова Серафима: «Останься» Не остался. Вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Как будто ничего и не было. Утро было на удивление ярким и солнечным, с мелким снегом, который смешивался с грязью на дорогах. Глеб вызвал такси, дождался машины, сел на заднее сиденье и назвал адрес. Водитель кивнул, включая радио. Викторов смотрел в окно, но не видел городских пейзажей. Видел только одного человека. Пальцы на его ключицах. Губы на его шее. Глаза в его глазах, руки на бёдрах. «Я не должен был этого хотеть, — подумал Глеб. — Он убил Кирилла. Он чудовище. А я… я не смог отвести взгляд. Просил ещё. Целовал его плечи и плакал. А он вытирал мои слёзы». Викторов сжал виски. Голова раскалывалась. — Всё нормально? — спросил водитель. — Да, — ответил Глеб. — Просто утро тяжёлое. Водитель не стал его допрашивать. Видимо, понял, что тому сейчас не до расспросов.  Квартира встретила запахом пыли, крепкого кофе и одиночества. Викторов скинул ботинки, прошёл на кухню и достал кружку. Заварил привычный напиток: чёрный, без сахара. Сегодня он оказался недостаточно горьким. Глеб сел за стол и сжал чашку обеими руками. Тепло. Живое. Единственное тепло, которое у него осталось. Он думал о Серафиме. О том, как тот прижимал его к себе, как шептал что-то неразборчивое. О том, как они пекли пирог, как Сидорин в три ночи бегал за вишней в круглосуточный. И о том, как он сам ушёл. Не попрощавшись, даже не оставив записки. «Правильно. Так и надо. Я должен был его убить, а вместо этого сплю с ним. Чё за хуйня?» Викторов отставил чашку и прошёл в комнату, рухнув на кровать. Свернулся калачиком, обнял дешёвую, синтепоновую подушку. Закрыл глаза. Не спал, просто лежал. Когда прошло по ощущениям часа два, Глеб встал. Не мог больше лежать. Сел за ноутбук, открыл пустой документ. Хотел что-то написать, но не знал, что именно. Набрал первую пришедшую в голову мысль: «Меня не было. Меня не заметили. Меня не любили». Посмотрел на эти слова, скривился и удалил. Викторов не помнил родителей. Вообще. Первое воспоминание - жёсткая кровать, пахнущая хлоркой простыня. Белые стены и бесконечные капельницы. Тумбочка с расчёской и зубной щёткой, завядшие цветы на подоконнике. Сосед по палате - Витька, который плакал по ночам и звал маму. Глеб не плакал. Он просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, пока не проваливался в пустоту. В детдоме его не били. Хуже - игнорировали. Викторов был тихим и незаметным, слишком умным для своих лет. Воспитатели ставили его в пример другим, но не хвалили. Сверстники не трогали, но и не дружили. Глеб был как призрак: есть, но его не замечали. Он нашел утешение в компьютерах. Сначала в школьном классе информатики, потом в старом ноутбуке, который ему подарил какой-то благотворитель на Новый год. Викторов научился программировать раньше, чем разговаривать с девочками. Код был честнее людей. Он либо работал, либо нет. В нем не было лжи, предательства или безразличия. Когда Глебу было четырнадцать, детдом расформировали. За месяц до этого его отправили в приёмную семью: обычную, среднестатистическую, с двумя родителями, сыном-ровесником и дочкой на три года младше. Взрослых звали Ирина и Олег. Они были неплохими людьми: работали, кормили, покупали одежду, отпускали гулять. Даже подарили новый ноутбук, когда сдох старый. Но они никогда не пытались его понять. Для них Викторов был «трудным подростком», который вечно сидел в своих железках и не говорил «спасибо» достаточно громко. Он не вписывался в их семейные ужины, в совместные походы в кино, в разговоры о школе и будущем. Он был слишком тихим, слишком замкнутым. Он не умел быть «сыном». Ирина плакала по ночам на кухне, шепча мужу: «Я не чувствую его. Он как робот. Я даю ему тепло, а он не отдаёт». Олег молчал. А Глеб всё слышал. Но не знал, что на это ответить. Он не умел отдавать тепло, потому что не знал, что это такое. В шестнадцать он случайно взломал федеральную базу данных. И увидел своё дело. Оказалось, что его настоящие родители не умерли. Его просто сдали в детдом. Мать была наркоманкой, отец сидел в тюрьме. Ирина и Олег знали это, им обязаны были сказать при оформлении. Но они ничего не рассказали Глебу. Викторов не сказал им, что узнал правду. Просто перестал разговаривать. Вообще. Не из злости: из неловкости. Теперь ему абсолютно точно казалось, что он чужой в этой семье. Он всегда был чужой. А теперь лишь знал, почему. «Я не их сын. Я вредоносный файл, которую пытались скопировать в чужую папку. Не вставилось. Не совместимо. Они пытались. Я - нет. Потому что не умел. И уже не научусь.» В восемнадцать Глеб ушёл. Молча, не сказав ни слова на прощание, не оставив ни единого следа после себя. Снял клоповник на окраине и начал работать. Ирина звонила года три, потом перестала. Викторов так и не написал ей. Он боялся, что она скажет: «Ты был ошибкой». Или ещё хуже: «Мы тебя не помним». Глебу было девятнадцать, когда он познакомился с Кириллом. Тот был старше на год, уже журналист, уже с громкими статьями. Они встретились на каком-то форуме: Викторов искал очередную подработку, а Кирилл как раз искал айтишника для расследования. Мисан не понравился Глебу сразу: он был слишком громким и эмоциональным. Но Кирилл упёрся. Он не принимал отказов. Он таскал Викторова по барам, заставлял пить пиво, рассказывал тупые шутки. Он был первым, кто не смотрел сквозь него. Кирилл видел Глеба как обычного человека. Он не знал его истории, не знал его терзаний. Просто всегда был рядом. Со временем они стали настоящими друзьями. Глеб впервые поверил, что он не одинок. Что можно с кем-то делиться переживаниями, обниматься на Новый год, пить пиво на крыше и смеяться так, что болели рёбра. А потом Кирилла убили. Через пять лет после знакомства. Викторов не был на похоронах. Он просто сидел дома, смотрел в стену и не мог поверить, что его снова оставили одного. Но теперь у него появилась цель. Не только месть: что-то большее. Поиск себя. Потому что он не знал, кто он есть без Кирилла. «Он был моей операционной системой. Он дал мне имя, смысл, цель. А потом его удалили. И вот я снова чистый лист. Только теперь на нём кровь. И я не знаю, как её стереть.» Глеб пил каждый день. Литрами, исключительно крепкий алкоголь. Когда стало совсем невыносимо, взломал камеры около новой базы северных и запечатлел момент, когда на экране появился Сидорин. Сделал скриншот и больше туда не залазил. Не видел необходимости. Викторов часами смотрел на Серафима через экран, через эту смазанную фотографию. Ночью, перед сном, после сна. Он вглядывался в каждую его морщинку, в каждую родинку. Запоминал. Можно подумать, что Глеб всё-таки готовился к мести. А он просто… хотел быть рядом. Даже вот так. Через чужую камеру. «Я ненавижу себя за это. Он убил моего друга. Единственного человека, который меня понимал. А я смотрю на него и чувствую… не ненависть. Я не знаю, что я чувствую. Он такой же одинокий, как я. Я вижу это в его глазах. Стальных и холодных, но таких же пустых, как мои.» Викторов не умел говорить о чувствах или выражать их. Вместо этого он писал код. В его компьютере был скрытый файл. Пустой, если не считать одной строчки. Глеб создал его в первую ночь после того, как покинул квартиру Сидорина. Тогда, в порыве эмоций, что-то напечатал и закрыл, забыв об этом. А потом повторял каждую ночь. Открывал файл, стирал прошлую строчку, писал новую. Ту же самую. Закрывал. Не сохранял: помнил наизусть. def miss_you(name): return f"I don't miss you. I just can't sleep without your face on my screen." Он никогда не отправит это Серафиму. Он вообще не знает, как отправлять чувства. На третий день после возвращения Викторов сел писать письма. Очевидно, делалось всё это в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, но кого это, впрочем, волновало. Он достал из ящика стола лист бумаги и старую ручку, которая писала через раз. Сел за стол, придвинул лампу. На часах было далеко за полночь. Ирине. Глеб долго не мог начать: сжимал ручку, разжимал обратно. Провёл пальцем по бумаге. Порезался. Неприятно, но в целом - похуй. Не на этом фокус. Зачем он вообще пишет? Она же не ответит. Даже если ответит - он не прочитает. Потёр виски, включил какую-то слезливую песню и начал писать. «Привет, мама. Если ты это читаешь - значит, меня нет. Я не позвонил тебе, потому что боялся. Я был трусом. Прости. Я люблю тебя, всегда любил. Просто не мог сказать. Спасибо, что пыталась меня согреть. Я правда хотел. Но не умел. Наверное, научился бы, но уже поздно. Прощай.» Перечитал. В конце добавил: «Ты была хорошей мамой. Это не ты. Это я. Не такой, неправильный. Прости». Сложил лист, положил на край стола. Второе письмо далось легче. И тяжелее одновременно. В этот раз он ничего не зачёркивал, не переписывал. Текст пошёл сам. «Кир. Ты единственный, кто увидел во мне человека. Спасибо. Я не сказал тебе этого при жизни, потому что не умел говорить такое. Прости, что не уберёг тебя. Прости, что не спас. Прости, что не смог отомстить. Прости, что полюбил того, кто тебя убил. Я не заслуживаю твоей дружбы. Никогда не заслуживал. Но я помню тебя. Всегда. Глеб.» Он хотел дописать ещё - про Серафима, про то, что тот не монстр, про то, что он сам не знает, что происходит, но не стал. Не имел права. Сложил оба письма вместе. Достал из кармана зажигалку и поджёг. Бумага начала стремительно чернеть и скручиваться, обращаясь пеплом. Бросил остатки в раковину, выкрутил кран. Вода текла. Пепел постепенно смывался в трубу. Викторов стоял и смотрел на то, как уходили слова, которые он не успел сказать. Когда всё исчезло, он закрыл кран, вытерев руки о джинсы. «Всё. Хватит». Следующий день не отличался от предыдущего. Те же серые холодные стены, та же бутылка, тот же хлам на кухонном столе. Тот же стерильный ноутбук, то же фото на его экране. Глеб не планировал, не готовился. Доверился мимолётному желанию. Просто сел за компьютер и открыл пустой документ. Руки сами застучали по клавишам. «Я не знаю, как это написать. Я не умею. Ты убил моего друга. Ты чудовище. Ты разрушил мою жизнь, отняв единственного, перед кем я открылся. Но ты и показал мне, что даже у чудовищ есть душа. Твоя - кривая, сломанная, в крови. Но она есть. И я полюбил её. Я полюбил тебя. Вопреки всему. Вопреки Кириллу, вопреки себе. Если я умру сегодня, я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я был таким же одиноким. Встретимся там. Если будет где. Г.» Викторов написал это быстро, почти без пауз. А потом замер. Перечитал. Затем ещё раз. Потом уже вслух, но шёпотом, просто чтобы услышать, как это звучит. Голос дрожал. На последних словах Глеб почувствовал, как по щеке течёт что-то тёплое. Он не сразу понял, что это слеза. Вытер рукавом, отодвинул ноутбук. Встал, прошёлся по комнате. Сейчас он чувствовал себя голым. Открытым. Таким, каким не хотел быть никогда и ни перед кем. «Почему я это написал? Зачем? Он не прочитает. Да и не надо. Это не для него. Это… для меня». Викторов сел обратно, посмотрел на экран. Вставил ещё несколько строк: «Я не знаю, что будет завтра. Может, ты убьёшь меня. Может, я убью тебя. Но сейчас я здесь, пишу это. И я хочу, чтобы ты знал: ты не чудовище. Ты просто человек, который забыл, как быть им. Я тоже забыл. Может, когда-нибудь вспомним вместе. Если успеем». Он смотрел на это минуту. Потом перечитал всё сначала. Нажал на красный крест. «Не сохранять изменения?» Документ опустел. Глеб закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Плакал недолго, буквально несколько минут. Больше не получилось. Потом вытер лицо, встал, отхлебнул из бутылки. «Никто не узнает. Никогда». Через неделю Викторов понял, что он окончательно заебался сидеть в своей квартире, пялиться в потолок, пить тонны алкоголя и пережёвывать одну и ту же мысль. Заебался от себя, от своей рефлексии, от того, что он не может ни убить, ни забыть, ни вернуться в ту ночь. Глеб хотел поговорить. С тем, кто не будет смотреть на него как на сумасшедшего. С Колей - тот хоть и придурок, но свой. С Алисой - она многое повидала, может, поймёт. Он натянул чёрное худи, накинул жилетку, на всякий случай сунул в карман нож и вышел. «Кривое зеркало» встретило его привычным неоном, музыкой и запахом чужих денег. Викторов прошёл к служебному входу и кивнул охраннику: тот узнал, пропуская парня внутрь. Коля сидел в своей комнате, сгорбившись над монитором, в очках и помятой майке. Перед ним стояли три банки от энергетика: две пустых, одна наполовину полная. На столе валялась россыпь чипсов и разорванный пакет с гренками. — Живой? — спросил тот, не оборачиваясь. — Вроде. — А выглядишь как труп. — Спасибо, — Глеб сел на стул в самом углу помещения. — Ты бы видел себя. Одуван усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Снял очки: глаза были как всегда красные и уставшие, но не злые. — Ну, рассказывай давай. Чё стряслось? Викторов молчал, но Коля не торопил. Потом всё же сказал: — Я был у него. — У Архангела? — Да. — И? — Не убил. — Я помню. Ты говорил в прошлый раз. — Нет, я не про первый. Потом я виделся с ним дважды. И… — Глеб запнулся. — Я остался у него. На ночь. Шут присвистнул, отставив банку с энергетиком. — Чё, прям на квартире? — Да. — Охуеть. И как? — Не знаю. Хорошо. И плохо. Одновременно. — Это называется «любовь», Глеб. Я в книгах читал. Правда, в основном в сопливых романах, которые Арина прячет под подушкой. Но суть та же. — Заткнись. — Не заткнусь. — Коля наклонился вперёд, уперев локти в колени. — Ты влюбился во врага, который убил твоего друга. Это пиздец. Это драма в трёх актах. Но это твой выбор, я не осуждаю. Просто… будь осторожен. Викторов кивнул. Не спорил. В дверях неожиданно появилась Алиса. В чёрном платье, с идеальным макияжем, но в розовых пушистых тапках. Остановилась, посмотрев сначала на Глеба, потом - на Одувана. — О чём базар? — О жизни, — ответил Коля. — О любви. О том, как наш друг Глеб трахается с Сидориным и не знает, как жить дальше. Девушка подняла бровь. Викторов впервые за долгое время покраснел. — Пиздец. Вы хоть презервативы использовали? — Алиса! — возмутился Шут. — Что? Я серьёзно. Враги, убийства, месть - это всё конечно понятно, но заболевания-то никто не отменял. Глеб закрыл лицо руками. Он сожалел, что люди ещё не изобрели мгновенную телепортацию. — Вы идиоты. — Это мы знаем, — Карта села на стул, закинув ногу на ногу. — Но ты тоже. Потому что пришёл сюда не носки покупать. Рассказывай. Что у тебя в голове? Викторов опустил руки, посмотрел на неё. Хотел соврать или отмазаться, но не смог. — Я не знаю, что делаю. Я пришёл убить его. Трижды, блять. Потратил на это хуеву тучу времени и нервов. Выслеживал, взламывал базы, рисковал. А теперь… теперь я не могу. Я посмотрел в его глаза и понял, что он не монстр. Он такой же, как я. Одинокий и никому не нужный. — И ты решил стать ему нужным? — Я ничего не решал. Это само. — Так не бывает. — Со мной - бывает. Все замолчали на несколько минут. Потом Алиса сказала: — Я знаю, что ты чувствуешь. Не потому, что я мудрая. Потому что я тоже так думала про одного человека. Он был врагом, был опасен. Он… — девушка замолчала, сжав пальцы. — Я не могла его забыть. Это называется «попасть». Ты попал, Глеб. Вопрос только - выберешься или нет. — А ты выбралась? Карта невесело усмехнулась. — Ты на меня не смотри. Там ситуация другая, но суть в том, что сейчас мы вместе. Так уж получилось. Но ты же понимаешь, что шанс на такой исход один к ста? К десяти тысячам? Одно дело обычный солдат или около того, — девушка специально умолчала о реальной должности Графа, — а другое - сам босс мафии. Викторов кивнул. Понимал. Коля хрустнул печеньем. — Кстати, — продолжила Алиса, решив воспользоваться случаем, — Граф теперь с нами. Глеб поднял голову. — Что? Андрей? Он перешёл? Девушка нахмурилась. — Откуда ты знаешь его имя? — А по мне не видно? — Викторов беззлобно усмехнулся. — Вспомни, в каком состоянии я припёрся в прошлый раз. Старый знакомый, если быть проще. Алиса продолжала щуриться, но всё же кивнула. — Да, перешёл. Несколько дней назад. Серафим убил Камиллу. Граф испугался, что следующий будет он. Поэтому пришлёпал к нам. — Как он… — Глеб не знал, что спросить. — Он в порядке? — Не знаю, он не говорит. Сидит в своей комнате, пьёт чай без остановки. Дымный улун. Хотя говорил, что это его последний пакетик. Я пыталась с ним поговорить - отмахивается. Сказал только: «Люди не меняются. Я поверил - зря». — Он о Серафиме? — Наверное. О нас всех. Викторов хотел спросить ещё: о Сидорине, о Камилле. О том, как Граф решился на переход. О том, что он чувствует, когда видит Алису - ту девушку, из-за которой, возможно, всё это и началось. Но не успел. За дверью послышался шум.