404

Саше было скучно. Он сидел в своей серверной, где пахло озоном, энергетиками и вечной бессонницей. Периодически пил холодный кофе из кружки с треснувшей ручкой, смотрел на строки кода, которые давно не писал, и чувствовал, как внутри закипает привычное, тоскливое «всё надоело». Карат не любил безделье. Ведь безделье означало, что он не нужен. А не нужен он быть не хотел. Алмаз потянулся к чужой сети: через городские камеры, через спутники, через закрытые базы, которые взламывались за пять минут. Южные. Он редко лазил на их территорию - нельзя, да и скучно как-то, защита слабая. Коля, конечно, гений, но ленивый гений. Сегодня ему было просто интересно. И он нашёл. За четверть часа взломал камеры «Кривого зеркала»: и внешние, и внутренние, и скрытые - те, о которых никто не знал, кроме Коли и, возможно, Алисы. Карат прокручивал записи за последние дни, когда на одной из записей вдруг мелькнуло знакомое лицо. Граф. Тот самый Граф, который работал на них. Который знал всё. Который пропал три дня назад и до сих пор не объявился. Саша уже подумал, что его убили. А он, оказывается, в казино южных, пьёт чай с их королевой. Улыбается, жив-здоров. — Босс, — сказал Алмаз, набирая номер Архангела. — Вы должны это видеть. Сидорин пришёл через минуту. — Что случилось? Зачем я тебе? Ему было не до Карата. Голова болела, а перед глазами до сих пор стояла Камилла - её лицо, её слёзы, её последняя фраза: «Я хочу, чтобы ты был счастлив». — Скучно мне, — ответил Саша, не оборачиваясь. — Только не ругайте. Я тут лазил по камерам южных. У них просто защита как у бабушки в подъезде. — И что же ты нашёл? — Смотрите. Карат развернул монитор. На экране - та самая запись с камеры. Два лица. Знакомые. Алиса, а рядом с ней - спокойный и расслабленный Граф. Его Граф. Серафим замер. Внутри что-то оборвалось. Из глубин начала подниматься ледяная, бешеная ярость. — Какого хуя там происходит? — прошипел Сидорин. — В смысле? — Какого хуя, я спрашиваю, мой наркобарон пьёт чай с южной шавкой? Когда он успел? Почему я не знал? Почему никто не доложил? Карат пожал плечами. — Я технарь, не сыщик. Серафим сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Он вчера вечером тоже был там. И сегодня утром. Он там, босс. С ними. — Предатель, — выдохнул Сидорин. — Просто собрал вещи и съебался. Как крыса. Он достал телефон, попутно набирая номер одного из главных солдат. — Через час. «Кривое зеркало». Убрать всех, кто там будет. Не жалеть. Никого. Отключился. Посмотрел на Алмаза. — За этот час я съезжу к нему домой. Если он там, сам с ним разберусь. — А если нет? — Тогда мы разберёмся с теми, кто его укрывает. Квартира Графа была на окраине города, в старой хрущёвке. Сидорин ворвался в подъезд, не глядя по сторонам. Поднялся на лифте, позвонил в нужную дверь. Ему открыл мужчина лет тридцати, в трениках и майке, с испуганными глазами. — Кто вы? — Кто здесь живёт? — Я… мы… мы въехали вчера. Квартиру продали. Нас риелтор привёл, мы не знаем… Серафим шагнул в квартиру. Внутри было пусто: ни мебели, ни вещей, ни запаха. Только пыль на подоконнике и кружка с недопитым чаем. Он взял её, понюхал. Дымный улун. — Вы… вы кто? — снова спросил мужчина. — Мне вызвать полицию? Сидорин посмотрел на него так, что мужчина побледнел и отшатнулся. — Ты ничего не видел. Ты меня не знаешь. Архангел вышел, хлопнув дверью. В машине он закурил. Выкурил три сигареты подряд, не выходя из салона. Потом завёл двигатель и поехал на базу. Пора было заканчивать. «Кривое зеркало» гудело. Внутри громко играла музыка, звенели стаканы, смеялись люди. Никто не знал, что через несколько минут здесь начнётся ад. Серафим сидел в машине напротив здания и чувствовал, как внутри закипала ненависть. Он ждал сигнала от своих людей. Некоторые уже были внутри - под видом посетителей, с оружием под куртками. Ещё несколько - снаружи, перекрывали выходы. В рации щёлкнуло. — Готовы. — Начали, — скомандовал Архангел. Они ворвались через главный вход, в масках и с автоматами. Первыми упали охранники: двое у дверей, не успели даже выстрелить. Сидорин понял, что путь открыт. Вышел из машины и метнулся в лабиринт бетонных коридоров ко входу в казино. Потом упал крупье за стойкой. Потом - посетители: те, кто оказался не в том месте и не в то время. Крики, звон стекла, выстрелы - всё смешалось в один поток гула. Кто-то пытался бежать - их косили на выходе. Кто-то прятался под столами: их добивали. Серафим шёл в середине группы, но не стрелял. Смотрел. Искал. Графа не было. Не было Алисы, не было Руслана. Только чужие лица, чужая кровь и чужие вопли. — Чистите всё! — приказал он. Его люди рассыпались по залу. За дверью послышался шум. Глеб услышал его первым. — Тихо, — сказал он Коле. — Слышишь? Одуван замер. Из коридора и правда доносились крики. Потом раздался выстрел. Потом - ещё один. И ещё. — Пиздец. Это северные. Алиса, сидевшая в углу с телефоном, побледнела. — Они за Андреем, — сказала она тихо. — Сидим здесь. Не высовываемся. — А если они сюда зайдут? — спросил Шут. — Тогда будем отстреливаться. Но не раньше. Викторов смотрел на дверь. В голове стучало набатом: «Там люди умирают. А я сижу здесь». Он встал. — Ты куда? — спросила Карта. — Пойду посмотрю, блять. — Ты дурак? Ты гражданский! У тебя даже оружия нет! — Нож есть, — огрызнулся Глеб и выскочил в коридор. Коля бросился за ним. Алиса выругалась, но осталась в комнате. Если их убьют - южная мафия падёт. А Глеб - он сам по себе. Его смерть не будет такой страшной потерей. Коридор был затянут дымом, повсюду пахло гарью и кровью. Где-то в конце мелькали тени, звучали ледяные голоса. Викторов бежал, пригибаясь, считая шаги. Он не знал, куда бежит и зачем. Просто не смог оставаться в четырёх стенах, когда там, снаружи, умирали невинные люди. Он свернул за угол и увидел его.  Солдат северных. В чёрной форме, с автоматом наперевес. Они встретились глазами на секунду: тот удивился, а Глеб замер. Мужчина поднял ствол. Викторов рванул в сторону, но было поздно. Прозвучал выстрел. Боль обожгла плечо, ударила в грудь, в голову. Глеб упал на колени, схватившись за руку. Тёплая и липкая кровь текла между пальцев. — Сука, — прошептал он и потерял сознание. Через несколько секунд к нему подбежал Коля, оттащил за угол и прижал к стене. Сверху уже бежал Руслан - с молоком в одной руке и пистолетом в другой. — Живой? — крикнул он, пригибаясь. — Дышит! — Тащите его к чёрному выходу! На улицу! У меня там машина! Они спешно погрузили Викторова на заднее сиденье, не глядя, что делают. В его плече торчал осколок: пуля прошла навылет, но кость вроде как не задела. Тем не менее, крови было много. Слишком много. Руслан выжал педаль в пол. Сидорин вышел из казино последним. За ним горели игровые автоматы, звенели стёкла витрин, стонали раненые. Он остановился на ступеньках, достал сигарету, закурил. Улыбнулся. Холодно, с привкусом крови на губах. Серафим вышел на улицу из лабиринта коридоров и увидел женщину. Она стояла у здания, смотрела на него большими испуганными глазами. Держала за руку маленького мальчика лет пяти, в синей курточке. Сидорин посмотрел на них. Не стал что-то спрашивать, не сказал «уходите». Просто выстрелил. Потом ещё раз. В мужчину, который выходил из соседнего магазина. В девушку, которая присела за припаркованной машиной. В тех, кто просто оказался рядом. Солдаты переглянулись: никто не сказал ни слова. Они знали своего босса. Серафим докурил, выбросил сигарету, сел в машину. — На базу, — сказал водителю. Авто сорвалось с места. Сидорин смотрел в окно на убегающие назад фонари и думал о предательстве. О Графе, об Алисе. О Глебе. О том, что даже здесь, в этой бойне, его не было. Несколько часов спустя после перестрелки Архангел сидел в своём кабинете и читал отчёты. Убито пятеро… двое ранены… личность одного не установлена, доставлен в больницу. Сидорин хотел закрыть файл: не его проблема. Но вдруг замер. Что-то внутри подсказывало, что он упускает что-то важное. Руки сами потянулись к телефону. Серафим проверил камеры у входа в казино - те самые, которые недавно взломал Карат. На одной из записей увидел до боли знакомый профиль. Глеб. Входит внутрь за несколько минут до нападения. Сидорин не помнил, когда в последний раз бегал. Но сейчас он сорвался с места с неистовой скоростью. За руль сел сам: водил редко, обычно пользовался услугами водителя. Доехал за пятнадцать минут - через все красные, под сигналы и маты. В больнице заплатил главврачу, чтобы его пустили в палату. Заплатил медсестре, чтобы она забыла, что видела его лицо. Заплатил администратору, чтобы в документах пациента стояло «аноним». Никто не спрашивал, кто он. Деньги говорят громче вопросов. Викторов лежал на койке бледный, как лист бумаги, с капельницей под кожей. Плечо было перевязано, а сам он - накрыт одеялом. Глеб спал. Серафим сел на стул у кровати. Не прикоснулся. Не сказал ни слова. Просто смотрел. В какой-то момент Викторов забормотал. — Кир… прости… я не смог… я думал, что смогу… а он… он смотрел на меня… и я… я забыл… Кир, прости… я люблю… я люблю его… ты знаешь? Я люблю чудовище, которое тебя убило… прости… Лицо Глеба исказилось - то ли от боли, то ли от стыда. Он продолжил. Тише, почти не слышно: — Серафим… зачем ты это сделал? Зачем ты убил Кирилла? Зачем ты… зачем ты… зачем ты на меня так смотришь? Я должен тебя ненавидеть… а я… я хочу… хочу, чтобы ты… обнял меня… один раз… просто… обнял… Сидорин замер. Внутри что-то перевернулось. Слова пробили его броню. Он не знал, что Викторов чувствует так глубоко. Думал, что это просто «игра с врагом». А оказалось… Он смотрел на Глеба, на его фарфоровое лицо, на дрожащие ресницы. Серафим вспомнил ту ночь. Как Викторов плакал, как он вытирал его слёзы. Как они вместе пекли пирог в три часа ночи, в квартире, где никогда никто не готовил. Сидорин медленно, почти неуверенно, протянул руку. Коснулся пальцев Глеба - холодных, тонких, с обкусанными ногтями. Сжал. — Тепло… — прошептал тот, не открывая глаз. Серафим не убрал руку. Просидел так до утра. Викторов бредил ещё несколько раз: звал Кирилла, просил прощения, иногда просто плакал во сне. Сидорин молчал. «Что ты со мной сделал? — думал он. — Я Архангел. Я убийца. Я тот, кого боятся. А сейчас… сижу здесь, держу тебя за руку, и ничего не могу с собой поделать». Под утро, когда уже начало светать, Серафим прошептал: — Ты был прав, Глеб. Я не чудовище. Я просто человек, который забыл, как быть человеком. Ты напомнил. Но слишком поздно. Или нет - не знаю. Викторов не слышал. Но, может быть, подсознательно почувствовал. Утром он проснулся. Мутный взгляд, боль в плече, белый потолок. Глеб помнил только коридор казино и солдата напротив. Дальше - пустота. Он через усилие повернул голову и увидел спящего в кресле Серафима, согнувшегося в неудобной позе. Его рука всё ещё покоилась на пальцах Викторова. Глеб не позвал его. Замер. Просто смотрел с тихим, испуганным удивлением: «Ты здесь? Зачем?» Через минуту Сидорин открыл глаза. Заметил, что Викторов всё это время смотрел на него. Их взгляды встретились. Серафим отдёрнул руку, будто обжёгся. Встал. — Ты жив, — сказал он чуть севшим голосом. — Я ухожу. Не ищи меня. — Стой, — хрипло сказал Глеб. Сидорин замер у двери, не обернувшись. — Ты… ты был здесь всю ночь? — Ты бредил. Звал Кирилла, просил прощения. Говорил… странные вещи. — Что я говорил? — Ты сказал, что любишь меня. И хочешь, чтобы я тебя обнял. Наступила тишина. Викторов покраснел и отвернулся к стене. — Это был бред, — сказал Серафим уже мягче. — Я знаю. Забудь. — А если не бред? Сидорин помолчал. Открыл дверь. — Тогда тем более забудь. Мы обречены. Он ушёл. Глеб остался один. Смотрел на пустой стул и не знал, плакать ему или смеяться. Серафим тоже понимал, что его чувства - не просто «интерес к врагу». Он не ушёл. Сидел рядом всю ночь, держа за руку. Для человека, который не прикасается к людям - это поступок. Они не сказали друг другу правду. Ни тогда, ни после. Но в ту ночь, в палате, пахнущей хлоркой и кровью, оба поняли: любовь - это не когда красиво. А когда ты сидишь на неудобном стуле всю ночь, держишь за руку врага и знаешь, что завтра он может умереть. А ты не можешь это остановить. И не хочешь. Глеба выписали через две недели. Плечо заживало медленно, но без осложнений. Врач сказал: «Повезло, молодой человек. Пуля прошла в сантиметре от артерии». Викторов кивнул, забрал справку и покинул больницу. За время его отсутствия южные успели полностью восстановить «Кривое зеркало». Никто никуда не переезжал, не искал новое место: просто подлатали стены, сменили вывеску, закупили витрины и автоматы, наняли новую охрану. Казино гудело, как и прежде. Первым делом Глеб направил именно туда. Когда он вошёл, все были в сборе. Руслан пил молоко, Арина листала бумаги, Давид крутил телефон в руках. Коля сидел в углу с ноутбуком: снова что-то взламывал. Алиса стояла у окна, смотрела на улицу. Она первой заметила Викторова. — Живой? — Почти. — Это хорошо. Девушка обняла его нежно, почти по-сестрински. Глеб не отстранился. Он не привык к объятиям, но сейчас не возражал. Коля подскочил, хлопнув его по здоровому плечу. — Герой, блять. Выскочил с ножом против автоматов. — Я дурак. — Это мы знаем. Но всё равно молодец. Руслан подошёл, протянул руку. Викторов пожал. — Мы выстояли, — сказал Пёс. —Север думает, что если убить достаточно наших, мы разбежимся. Они не понимают одного. Мы не просто солдаты. Мы семья. Сломанная, больная и преступная, но семья. А они - нет. У каждого из вас есть причина быть здесь. Долги, месть, страх, любовь. Север убивает тела, но наши причины жить сидят глубже, чем пули. У них есть деньги, оружие, связи. А у нас каждый друг за друга горой. Это сильнее пуль. — Согласен, — добавил Давид. Арина кивнула. Глеб смотрел на этих людей, которые ещё недавно были совсем чужими, врагами, незнакомцами. А теперь они все держались вместе, как будто всегда были семьёй. «А у меня никогда не было семьи, — подумал Викторов. — Никогда. Кроме Кирилла. И теперь - них». Он хотел что-то сказать, но прервался на полуслове. В коридоре послышались шаги. Граф вышел из своей комнаты, когда услышал голоса. Последние дни он почти не появлялся на виду: сидел взаперти, пил чай и смотрел в стену. Ждал. Чего? Он не знал. Взгляд Поэта сразу зацепился за Глеба. Тот стоял посреди комнаты в полоборота. — Ты… — начал Граф. — Я. Поэт кивнул, развернулся и направился к себе. Викторов последовал за ним. Они закрылись в маленькой комнате, где пахло чаем, старыми книгами и одиночеством. Граф сел на кровать, Глеб - на стул у окна. Молчали долго. Потом Андрей всё же спросил: — Зачем ты пошёл за мной? — Потому что хочу с тобой поговорить. — О чём? — Ты знаешь. Граф помолчал. Сжал пальцы на коленях. — Ладно, ты прав. Мне действительно есть что тебе рассказать. Про Серафима. Викторов напрягся. — Про музыку. Про ту ночь, когда я пришёл к нему. Сразу после того, как ты ушёл. — Какую музыку? — Глеб не понял. — Я пришёл к нему в тот вечер. Мы договаривались. Дверь была открыта, он не отвечал на звонки. Я зашёл тихо, чтобы не спугнуть. И услышал. Он играл на пианино, Глеб. Серафим. Который даже нот не знает. Играл так, будто умирал. И плакал. Сначала я не понял, что это. А потом увидел, как он переслушивал запись. Ту, которую только что сделал. Викторов молчал. — Он писал музыку, — продолжал Граф. — Для тебя. Он не умеет говорить о чувствах. Не умеет любить. Но он сел за пианино, и его пальцы сами нашли клавиши. Это была самая страшная и самая красивая мелодия, которую я когда-либо слышал. Потому что она была неумелой и рваной, но живой. В ней - все его чувства к тебе. Глеб слушал, не перебивая. Его глаза расширились, а губы дрожали. — Я думал… — сказал он, когда Граф закончил. — Я думал, он забыл. Или забил. Что та ночь была просто… просто ночью. А он… он написал музыку. Для меня. — Да. Я видел его слёзы, держал его, когда он рыдал. Я говорил ему, что он не один. А потом ушёл, хоть у меня и сердце кровью обливалось оставлять его один на один с собой в таком состоянии. Я знаю Серафима пять лет, но никогда не видел его слёз, понимаешь? А тут такое. Тогда я поверил, что он ещё может измениться. Теперь - нет. Хочу услышать твою точку зрения. Как думаешь, ты сможешь его простить? За Кирилла? — Я не прощаю. Я просто… я не могу его ненавидеть. Как ни пытаюсь. — Значит, ты тоже обречён. — Может быть. Но я хочу увидеть его ещё раз. Сказать ему… не знаю, что. Что у него есть сердце. Что музыка - это прекрасно. Что я… — Что ты любишь его? — Не знаю. Возможно. Они помолчали. — Знаешь, он ведь мне всё рассказал, — снова начал Граф. — И про тебя, и про вашу ночь с пирогом и остальными прелестями жизни, и про театр с девоч… — Он послушался?.. — перебил Глеб. — Послушался, — кивнул Граф. — На следующий же день сходил на «Ромео и Джульетту». Сидел в зале и плакал, но быстро смахнул слезу, чтобы никто не заметил. А потом, когда вернулся домой, написал мелодию. Викторов закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. — И ещё, — добавил Граф. — Ему встретилась девочка. Два раза. Такая маленькая, лет пяти. Сказала ему, что он - волк, что его никто не гладил. А потом - что он недолго протянет. Слишком много тьмы в душе. — Ребёнок? Зачем она подходила к нему? Почему она его не испугалась? Кто, блять, эта девочка? — Не знаю, Глеб. Но мне кажется, что дети такое просто так не скажут. — Я… тоже так думаю. Они выдержали паузу. — Он всё-таки изменился, — тихо сказал Викторов. — Да, — согласился Граф. — Изменился. Но только с тобой. Для меня он остался тем же холодным и равнодушным Архангелом, который убил Камиллу, не моргнув и глазом. Единственную девушку, которая его искренне любила. — Он убил её не из-за чувств или просто так. Потому что она предала. — Все мы предаём, Глеб. Я тоже предал. Ты пошёл к нему, не зная, выйдешь живым или нет. А я сбежал. Собрал вещи, продал квартиру, переехал сюда. Потому что испугался. Граф замолчал. Викторов встал, прошёлся по комнате. Потом остановился у окна. — Я должен его увидеть. — Ты уверен? — Нет. Но я должен. Это… это будет конец. Я чувствую. Не знаю, плохой или хороший. Но конец. Граф не ответил. — Где он сейчас? — Либо на базе, либо в своей квартире. Ты знаешь адрес. Глеб кивнул. Достал телефон, нашёл номер Серафима. Подумал минуту, в итоге написав: «Нам нужно встретиться. Срочно. Это важно. Пожалуйста». Нажал «отправить». Сообщение улетело адресату. Через минуту пришёл ответ, в котором был неизвестный адрес и одинокое: «Жду». Викторов убрал телефон, посмотрел на Графа. — Слушай, у тебя есть сейчас что? Прям тут? — Ты о чём? — Товар, блять, о чём. — Вроде завалялась парочка. Как раз забрал со старой квартиры. — Сколько? — А ты не зачастил в последнее время, друг мой? — Бля, Граф, давай без этого. — Ладно. Дело хозяйское. — Так сколько? — Десять. Глеб порылся в карманах, нащупал кошелёк, достал оттуда заветные купюры. Граф в ответ достал из тумбочки зиплоки с неизвестным содержимым. — Нормальное хоть? — Более чем. Не обижу, отвечаю. — Окей. Спасибо. — За что? — Просто. Что поделился. За всё, короче. Викторов вышел из комнаты, оставив Графа сидеть одного, с пустой кружкой в руках. «Всё, что мог, я сделал, — подумал он. — Дальше они сами. Только любовь. Или смерть».