404

Глеб вышел в коридор, где его перехватила Алиса. — Ты куда? — спросила она устало. — К нему. — Сейчас? Ночью? — Да. Девушка посмотрела на него долгим взглядом. — Иди. Только будь осторожен. — Я всегда осторожен. — Пиздишь. — Знаю. Он уже развернулся, когда Алиса сказала в спину: — Глеб. Викторов обернулся. — Просто… возвращайся. — Не обещаю. Он ушел. Девушка тихо вздохнула ему вслед. Ночь была холодной. Машины и дороги были покрыты тонким слоем мокрого снега, смешавшегося с грязью. За шиворот задувал ледяной ветер. Глеб поднял голову к небу, которое скрывало одинокие звёзды за тёмными, стремительно плывущими тучами. Он вызвал такси, указав тот самый неизвестный адрес. Судя по карте, это было какое-то неизвестное строение в чистом поле за городом. Когда Викторов сел в машину, заметил удивлённое лицо водителя. Но тот так ничего и не спросил - деньги есть деньги. Через некоторое время Глеб попросил остановить у круглосуточного: в голову пришла идея. Он вышел из машины и направился в супермаркет. Внутри было почти пусто, только несколько человек одиноко бродили между полок. Викторов взял бутылку самого дорого виски, пару шоколадок и зажигалку. Вернулся в машину. По дороге он смотрел в окно, считая фонари, опорные столбы и рекламные вывески. Не помогало. Чувство тревоги накатывало волнами, не собираясь сбавлять обороты. Такси остановилось за сто метров у здания: так попросил сам Глеб. Он расплатился, вышел. Под ногами скрипела трава, покрытая снегом. Викторов понял, что перед ним цирк. Заброшенный. Тревога накатила с новой силой. «Сейчас или никогда» — подумал он. Сердце колотилось в бешеном темпе. Руки подрагивали, ладони вспотели и стали влажными и холодными. Пальцы почти не разгибались. Глеб потянул за ручку двери. Здание встретило его запахом пыли, старой древесины и чего-то неуловимо сладкого. Полы были устланы красными коврами, на стенах висели оборванные объявления и афиши, зеркала в трещинах. В отдельных комнатах через двери проглядывались ржавые турники, облезлые декорации и поломанные маски. Наконец коридор привёл его к сердцу цирка - пустой круговой арене. В новом помещении горел приглушённый тёплый свет. Стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шагами Викторова по скрипучим доскам. Серафим сидел на краю манежа, в чёрном пальто, без шапки. Волосы были чуть мокрыми, из-за чего принимали форму мягких кудряшек. Рядом лежал маленький походный фонарик. Луч его света резал темноту, выхватывая кусок старого кресла на трибунах и заставляя предметы отбрасывать тени. — Привет, — приглушённо сказал Сидорин, словно боясь, что кто-то их услышит. — Привет. А… что это за место? Почему тут? — Это дом Камиллы. Думаю, ты всё знаешь. Я ночую тут последние трое суток. — Зачем? — Не знаю. Глеб подошёл к нему и сел рядом, не касаясь. Смотрел перед собой немигающим взглядом. — Я знал, что ты позовёшь, — нарушил молчание Серафим. — Мы бы всё равно встретились ещё раз. — Да. — Ты чувствуешь? — Что? Викторов поднял голову, выцепив его взгляд. На дне его зрачков таилось что-то тёмное, липкое и ужасное. Но Сидорин всё понял. — Да. Чувствую. Глеб хмыкнул. Они вновь замолчали. На крышу шатра беззвучно падал снег. — Слушай, ну если всё так получается, — сказал Викторов, параллельно доставая бутылку и шоколадки из кармана куртки. — Не против? — Давай. Глеб открутил крышку, сделав глоток. Передал Серафиму. Тот тоже отпил, почти не морщась. Закусили плитками. — Хорошее пойло. — Самое дорогое взял. Они просидели около получаса в тишине, передавая друг другу бутылку и стремительно опустошая её. Когда фольга из-под шоколадок валялась за сиденьями, а напитка оставалось буквально на два глотка, Викторов неожиданно встрепенулся. — Бля, совсем забыл. Он полез в карман джинсов, выуживая оттуда два небольших зиплока. — Я за это деньги отвалил. Так что только попробуй отказаться. — Я и не собирался, — ответил Сидорин, устало ухмыльнувшись. — Небось Граф снабдил? — Ещё и наругал, — шутливо нахмурился Глеб. Серафим выгнул бровь, но ничего не сказал. Викторов достал телефон, положив тот дисплеем вверх на край манежа. Высыпал содержимое, начал орудовать картой. Через несколько секунд всё было готово. — Ну хули, первый пошёл, блять. Вдохнул всё до последней крупинки. После ту же махинацию повторил Сидорин. — А это вообще че? — Точно не скажу, но Граф обещал разъеб. — Ну, если уж сам Граф обещал, значит верю, — речь Серафима была пропитана ядом. — Ты настолько зол на него? — Нет, блять! От нехуй делать перестрелял всё казино. — глаза Сидорина опасно блеснули, так, что Глеб сразу замолчал. Не хватало только пьяной поножовщины. Они сели на пол, откинувшись на борт арены. Через некоторое время Серафим предложил: — Пойдём в центр? Мне кажется, сегодня мы главные актёры. Жаль, без аплодисментов. Викторов кивнул и протянул ему руку. Стоять было тяжело: сознание медленно уплывало, а перед глазами плясали разноцветные пятна, напоминая свет софитов. — Видишь эти штуки? — Да. — Мы реально как на сцене, — глупо хихикнул Глеб, падая на пол в центре круга. Сидорин лёг рядом, втыкая в потолок. Точнее, в купол. В какой-то момент Серафим начал быстро-быстро моргать, а потом отмахиваться руками от кого-то, хотя перед ним была сплошная пустота. — Уйди! Съеби нахуй! Блять, отпусти меня, пожалуйста! Викторов поднялся настолько быстро, насколько позволяла сейчас физиология вкупе с изменённой реальностью перед глазами. — Что случилось? Сим… Серафим? — язык нещадно заплетался. — Тише, я рядом, всё хорошо, — он был напуган до чёртиков. Знал, что галлюцинации - обыкновенное дело при порошках, но эти, видимо, были слишком ужасными. — Глеб? Глеб, это ты? Спаси меня, прошу, убей её! — Убить кого? Тут никого нет. Спокойно, давай, приходи в себя, — Викторов обхватил лицо Серафима трясущимися руками, целуя его в лоб. Тот перестал беспорядочно махать руками и схватил за предплечья нависнувшего над ним Глеба, не скрывая искреннего страха в глазах. — Там… Камилла… Она вся в крови, шла ко мне… С ножом… С дырами вместо глаз… А изо рта… — Сидорин не выдержал, начиная всхлипывать и задыхаться. По его щекам потекли слёзы. Сердце Викторова бешено колотилось, а всё тело тряслось. Он безумно переживал за человека, лежащего прямо под ним, и не знал, как ему помочь. — Тише, Сим, пожалуйста… Я тут, всё хорошо, — Глеб сплёл их пальцы, а второй рукой аккуратно гладил Серафима по голове. — Всё хорошо, спокойно… Минут через десять Сидорин перестал давиться воздухом, а слёзы постепенно прекращались. — Вот так… тише, Сим. Дыши. Я с тобой. Серафим наконец сфокусировал взгляд и посмотрел на Глеба с благодарностью и невероятной нежностью. — Спасибо… Я… Люблю тебя… Викторов был на грани, чтобы дать волю чувствам и разрыдаться. Но вместо этого он наклонился и утянул Серафима в мягкий поцелуй, поглаживая его по скуле. — Я тоже тебя люблю, — по щеке всё-таки скатилась предательская слеза. Глеб ещё несколько секунд смотрел на Сидорина, после чего оторвал руку от его лица и аккуратно лёг на него, зарывшись одной рукой в Серафимовы кудряшки, а второй снова сплетая их пальцы. Чувствовал, как бьётся его сердце. Они пролежали так около получаса. Дыхание выровнялось. Мир стал мягким, как сахарная вата, и слова перестали быть страшными. В какой-то момент Викторов почувствовал, что его накрывает. Грудь разрывало щемящее чувство нежности и тепла. Он кое-как поднялся на локтях, заглянув Серафиму в глаза: тот и не думал спать. — Ты чего? — Не знаю. Хочу тебя поцеловать. Сидорин улыбнулся и потянулся к нему первым. Поцелуй был тягучим, медленным и трепетным. Они прерывались только для того, чтобы глотнуть хоть немного кислорода. — Бля, скинь ты эту куртку уже, — раздражённо сказал уже слегка раззадоренный Серафим. — А ты пальто. Им пришлось окончательно оторваться друг от друга и сесть. Сидорин снял пальто, после чего Глеб ойкнул, почувствовав приливающий к голове и не только жар. На Серафиме была чёрная водолазка, которая обтягивала торс и подчёркивала подтянутые мышцы, острые кости и широкие плечи. Сам же Викторов в этом уступал: он был в худаке, да и выделять было нечего. — Пошли к этой хуйне? Я заебался держать равновесие, — сказал Сидорин. — Окей. Серафим встал и, пошатываясь, прошёл чуть вперёд, сел на пол и привалился спиной к борту манежа. — Иди сюда. Глеб послушно подошёл, совершенно неграциозно рухнул вниз и оседлал его бёдра, обхватывая их коленями. — Бля, я нихуя не вижу. Бошка кружится пиздец, — резюмировал он, положив руки Сидорину на плечи. Из-за смены положений голова действительно кружилась, а перед глазами в темноте выплясывали яркие звёздочки, что иногда дополнялось расплывающейся реальностью. — Зато я вижу всё, — ответил Серафим и опустил руки на его бёдра, начиная их поглаживать. Глеб судорожно выдохнул, на что Сидорин потянулся к нему и впечатался в губы. На этот раз поцелуй был таким же чувственным, но менее ленивым. Они сплетались языками, прикусывали губы друг друга. Серафим уже сжимал ягодицы Викторова, пока тот в отместку водил ногтями по его шее. Воздух накалялся с каждой секундой. Сидорин почувствовал, что Глеб уж слишком активно льнёт к нему, и запустил руки под его худи, проходясь кончиками пальцев по пояснице и обхватывая талию. Тот в ответ на это оторвался, являя Серафиму свой возбуждённый и чуть злой взгляд. В полутьме и из-за почти полностью заполняющего радужку зрачка глаза казались чёрными, бездонными. Сейчас Викторову не хватало только дорисовать рожки: получился бы весьма милый демонёнок. Серафим ухмыльнулся и запустил руку в его кудряшки, растрёпывая их. Глеб нахмурился ещё больше и потянулся к его шее, оставляя укус и сразу зализывая его. Сидорин поднял голову, открывая для изтязательств нежное место и позволяя Викторову вдоволь наиграться. Тот покрывал каждый сантиметр его кожи алыми отметинами, иногда чуть оттягивал ворот водолазки, чтобы прикусить ключицы. В какой-то момент Серафим понял, что больше не хочет медлить. Он хотел Глеба прямо здесь и сейчас, но с собой не было ни смазки, ни защиты, что приводило распалённый рассудок в бешенство. Однако несколько вариантов всё же оставалось. Он подхватил Викторова подмышки, снимая того с себя и сразу опрокидывая на пол. Навис над ним, начиная мгновенно мстить за свою истерзанную шею. Глеб сжал губы и сдавленно застонал, когда чувствительное место подверглось бесконечным и жадным укусам и поцелуям. Плавясь от наслаждения, он не заметил, как Сидорин одной рукой ловко расстегнул его ширинку и нырнул под бельё, обхватывая уже вставший член у самой головки, выдавливая капли смазки. Викторов издал громкий стон, который был заглушён Серафимом, впившимся в его губы. Тот начал двигать рукой активнее, выбивая из Глеба новые порции вздохов. Но Сидорин изменил бы себе, если бы не решил немного поиздеваться над Викторовым. Именно поэтому он убрал руку, вынуждая Глеба испустить обречённый стон. Вместо этого нырнул ей под худи, наполовину задрав его, и обхватил сосок, чуть сжимая между пальцев. Глеба ломало. Он изогнулся дугой, пытаясь отвадить от себя Серафимову руку и потереться уже болящим от перевозбуждения членом хоть обо что-то. Сидорин провокацию не оценил, переходя ко второму соску и повторяя движения. На секунду отстранился, задрал мешающий элемент одежды почти до подбородка и вобрал чувствительную бусину в рот, лаская её языком. — Сиим, блять, — проскулил Викторов. — Терпи. — Ну пожал… Серафим не выдержал и заткнул его грубым поцелуем, второй рукой начиная беспорядочно шарить по телу. Сжимал талию, пробегался по рёбрам, задевая вставшие от холода и возбуждения соски. Переместился чуть ниже и по очереди прикусил его тазовые косточки, отчего Глеб натурально плавился. Викторов терпеть всё-таки не умел, да и не хотел, по крайней мере сейчас. Он нащупал руками ширинку Серафимовых джинсов, явно натянувшихся в области паха, и начал спешно её расстёгивать. На самом деле, Сидорин уже сам устал изводить их двоих и хотел поскорее расправиться с пылающим внизу живота жаром. Он оторвался от Глеба и снял с себя джинсы сразу вместе с бельём, являя тому свой перевозбуждённый член с крупной головкой и выступающими венками. Серафим помог Викторову приспустить джинсы, нырнул рукой под бельё и достал его сочившийся смазкой член, обхватывая сразу оба и начиная двигаться быстро и размашисто, каждый раз задевая головку. Надолго Глеба не хватило, поэтому буквально через несколько минут он начал крупно дрожать, предупреждая о своём скором окончании. Сидорин ускорился, и нескольких правильных движений хватило для того, чтобы они одновременно закончили, пачкая тела липкой жидкостью. Серафим обессилел и лёг прямо на Викторова, вжимая его в пол и чувствуя, как того всё ещё слегка потряхивает. Глеб ощущал тяжесть тела сверху, отчего сознание всё сильнее расплывалось. Он запустил пальцы в волосы Серафима и притянул его ближе. Тот выдохнул, уткнулся носом в шею и замер. Через час, наверное, мир начал постепенно возвращаться на свои места. Серафим встал первый, буквально уговаривая себя отлепиться от Викторова. Сел, привалившись спиной к барьеру манежа, и похлопал по ногам. Глеб подполз к нему и снова лёг, положив голову на его колени. Он смотрел в потолок, в темноте которого прятались старые тросы и лампы. Сидорин запустил руку в Глебовы кудряшки, пропуская их между пальцев. Спустя несколько минут Викторов подал голос: — Мне страшно. — Чего ты боишься? — Сказать. — Скажи. Всё равно хуже уже не будет. Глеб выдержал паузу, обдумывая его слова. Потом всё-таки начал: — Знаешь, я ведь уже говорил тебе, что я детдомовский. Но прикол в том, что я вообще не помню своих настоящих родителей. Как будто моя жизнь сразу началась с белых обшарпанных стен. Правда, когда я открыл глаза второй раз, они сменились на жёлтые, но не суть. Думаю, не стоит доверять детским воспоминаниям. Так вот. Почему-то, когда я начал осваиваться, я уже знал, что не буду ни с кем общаться. Они все были какие-то… другие, хуй знает. Их эмоции можно было прочитать по лицу, да и желания тоже. А я был как статуя. Странно, что меня не пиздили, но от этого в некоторой степени даже обидно. Может, тогда я бы научился выражать эмоции. Но, видимо, не судьба. Когда меня забрали в семью, история повторилась. Я знал, что буду сорняком на клумбе, но решил не расстраивать людей и не выёбываться. Всё-таки квартира всяко лучше ебучего детдома. Тогда я уже был подростком и умел программировать, поэтому научился быть «камнем» ещё лучше. Они вечно пытались меня растормошить, разговорить, устраивали «семейный отдых», но я не поддавался. Даже если хотел, то максимум, на что меня хватало, это «спасибо» и кривая улыбка, потому что улыбаться я тоже не привык.  Серафим не перебивал, гладя его по волосам. — Когда они подарили мне новый ноут, я пошёл ещё дальше и через несколько месяцев взломал госархивы, где и нашёл информацию о своих настоящих родителях. И никак не отреагировал. Типа, мне было похуй: я понимал, что любящий человек никогда не отдаст своего ребёнка в детдом. Да и любовь мне эта была не нужна. Я слишком привык быть один, общество меня заёбывало. Я их не понимал. Я просто сильнее закопался в технологии и практически перестал разговаривать, даже самые банальные фразы. Мне просто было неловко, что сын зека и наркоманки сидит на обеспечении у порядочных, хороших людей. Мне было стыдно. Я считал себя обузой, обременяющей их. Поэтому в день своего совершеннолетия я просто собрал вещи, захватил подаренные деньги и съебался.  Снял какую-то обоссанную хату на окраине, начал подрабатывать и параллельно улучшал навыки работы с компами. Мама звонила мне ещё несколько лет, но я ни разу не взял трубку. Просто боялся, боялся подтверждения своих мыслей. — А Кирилл? Викторов прервался, сжал губы. — Кирилл… его я встретил в девятнадцать. Пошёл на очередной сраный форум, где он до меня доебался. Я сначала молчал, потом пытался отнекиваться, но было бесполезно. Он прилип как банный лист. Потом предложил работу. Видимо, нащупал лазейку. Ну а я что? Мне работа как раз была нужна. Вот я и согласился. Сначала помогал ему с какими-то мелкими деталями, дальше по накатанной. Мы сработались почти сразу: он со мной везде носился, как курица-наседка, но лишний раз не лез, если понимал, что нельзя. Против воли таскал по всяким барам и клубам, иногда являя мне тёмную сторону общества. Ну и мы как-то подружились. Я сам не заметил, как это произошло. Просто однажды он уехал на месяц, и я внезапно понял, что скучаю. Что мне его не хватает. Тогда я уже умел выражать хотя бы какие-то эмоции, но признаться в этом ему не решался. Когда он приехал, я впервые обнял его сам. Крепко и очень долго. Он тогда знатно ахуел, и потом весь день светился. Так потихоньку и продолжалось. Я всё больше открывался, он всё больше понимал меня, дружба крепла. Ну и совместная работа конечно подсобляла. А после… Ты знаешь. Не хочу об этом. Сидорин молчал, чувствуя, будто грудь режут ножом изнутри. Он только сейчас осознал, насколько этот человек был важен Глебу, и как просто он его убил. Это был не просто стыд или раскаяние. Это была его великая вина, которую невозможно искупить. — Я… Спасибо, что поделился. Знаешь, думаю сейчас любые мои «оправдания» будут глупыми. Я никогда не замолю этот грех перед тобой. — Лучше молчи. — Прости. Наступила долгая тишина. Потом Серафим, мучимый терзаниями, решил попытаться хоть что-то исправить. — Знаешь, я тоже не умел выражать эмоции. Да и до сих пор, наверное, не умею, за исключением гнева. Я рос без матери, а отец был такой же статуей, как и ты. Он тупо повторял каждый день: «ты должен отомстить», «это было плохо», «старайся лучше», «ты за мать будешь мстить или за котёнка», «я не для этого тебя оставил». Он воспитывал меня холодом. «Будь сильным», «не показывай слабость», «никому не верь». Он учил, что эмоции - это слабость, это потери. Я всегда убивал без сожалений, чисто механически. Мне было похуй, есть кто у человека или нет. Ведь когда-то у меня отняли самое дорогое, значит, и я вправе отбирать что-то у всех. К тому же, такое мышление всё сильнее подпитывал отец. В девятнадцать я убил всех, кто был хоть как-то причастен к убийству моей матери. Но во мне всполыхнула жажда крови, поэтому я продолжил убивать. А потом отец повесился. Я просто пришёл с задания и увидел тело в зале. В этот же день объебался и чуть не отлетел из-за передоза. И если до этого во мне сохранялась хотя бы капля гуманности, то потом исчезла и она. Я сошёл с ума и начал хуярить всех подряд. Иногда просто выходил на улицу и стрелял в разноброс. Мне было похуй, я пытался хоть чем-то заполнить дыру внутри. Ведь за отца мне мстить было некому. Так он ещё и людей своих распустил, которые мне помогали всю жизнь. Я остался один. Через несколько месяцев я чуть подуспокоился и принял решение основать собственную мафию. Сначала подобрал Юру, потом Графа, потом остальных. Так и получились Северные. Но я никогда не знал, что такое чувства. Никогда, понимаешь? — А сейчас? — Сейчас? — Сидорин горько усмехнулся. — Я не знаю. Уже второй месяц я смотрюсь в зеркало и не понимаю, кто стоит передо мной. Это не Архангел. Это… Серафим? Может быть, но я с ним не знаком. И не хочу знакомиться. Для меня проще убиться, чем признать, что я хочу открыться миру. Хотя знаешь? Он мне и не нужен. Мне нужен только ты. Я хочу, чтобы ты остался, но ты снова уйдёшь. Или я уйду. Мы обречены, Глеб. У нас нет будущего. Я убил твоего друга. Ты не сможешь меня простить. Я не заслуживаю прощения. — Прощения не существует, Сим. Но я… я уже не мщу. Я просто… хочу быть с тобой. Даже если это убивает. — Это убивает нас обоих. — Значит, будем умирать вместе. В два раза больше счастья - гнить вдвоём, правда же? Серафим хрипло рассмеялся. — Ты идиот. — Я знаю. Ты тоже. — Да. Они замолчали. Потом Викторов аккуратно начал: — Слушай… Есть то, что я хотел бы с тобой обсудить. Но тебе не понравится. — Похуй. Говори. — Я узнал про музыку. От Графа. Сидорин замер. Рука, гладившая волосы, остановилась. — Что? — Я из-за этого к тебе и сорвался. Он мне всё рассказал. Как ты играл, как плакал, слушая запись. Как рыдал у него на плече. Серафим резко выпрямился. Мышцы стали стальными от перенапряжения. Глеб поспешно слез с его ног и сел напротив, смотря прямо в глаза. — Он не имел права, — голос Сидорина был тихим, но в нём звенела злость. — Он хотел помочь. — Он предал меня. — Он спас тебя. В ту ночь. Серафим опустил голову, сжал кулаки. — Тогда, в казино, я целился в него. Дал приказ убивать всех. Я хотел, чтобы он умер. А вместо этого чуть не умер ты. — Так не ты же в меня стрелял, а твой солдат. — Это одно и то же. — Нет. Не одно. Ты пришёл в больницу, сидел со мной всю ночь. Держал меня за руку. Это говорит лучше любых слов. Сидорин не ответил. Тогда Глеб потянулся к его ладони и аккуратно обхватил своей, словно боялся спугнуть. — Включи. Я хочу услышать. — Зачем? — Чтобы понять. — А ты не понимаешь? — Пожалуйста. Серафим обречённо выдохнул и достал телефон, начиная искать ту самую запись. Нашёл, ещё раз посмотрел на Викторова и нажал на «play». Они замерли. Из динамика полилась мелодия. Сбивчивая, неумелая, с долгими паузами, в которых было слышно сбитое дыхание, и с фальшивыми нотами, которые сейчас почему-то звучали как самые честные на свете. Глеб слушал, не двигаясь. В какой-то момент он не выдержал, и по его щеке скатилась слеза. Потом ещё одна, и ещё. Сидорин тоже тихо плакал, чуть сильнее сжав ладонь Викторова в своей, словно пытаясь схватиться за последний якорь, держащий его в этой реальности. Когда мелодия затихла, они встретились взглядами. Серафим смотрел на Глеба с искренним страхом, как будто рассказал ему что-то такое, от чего зависела его собственная жизнь и репутация. Викторов же не знал, куда выместить всю свою благодарность, щемящую нежность и восхищение этим человеком. Он подполз к Сидорину, взял его лицо в свои ладони и поцеловал мягко, трепетно и долго, вымещая все раздирающие нутро чувства. Серафим ответил, и его слёзы побежали с новой силой. В этом поцелуе было всё: прощание, прощение и понимание, что они не могут быть вместе, но и порознь - тоже не могут. Через несколько минут Глеб отстранился, вытирая слёзы. Дотянулся рукой до куртки, залез во внутренний карман и достал пистолет. Сел на колени. Сидорин посмотрел на дуло, перевёл взгляд на Викторова. — Ты уверен? — спросил он спокойно. — Да. Я не хочу жить без тебя. И знаю, что не могу быть с тобой, как и ты со мной. Это единственный выход. Серафим тепло улыбнулся. — Тогда стреляй. Я не боюсь. Рядом с тобой ничего не страшно. — Я не смогу выстрелить в тебя. — Пожалуйста. — Я не смогу. — Глеб. — Не смогу… Викторова постепенно накрывала истерика. Тогда Серафим взял его за обе руки и посмотрел в глаза. — Мой хороший, к сожалению, у нас только один пистолет. Я не буду стрелять первым, потому что это нечестно. Выстрелить должен ты, чтобы отомстить за друга, пускай и мнимо. Сделай это ради него, пожалуйста. Я заслужил. Просто пообещай мне, что потом сделаешь то же самое, чтобы мы встретились. Там. — он поднял взгляд вверх, из-за чего Глеб всё-таки разрыдался. Сидорин тоже поднялся на колени и обнял его, мерно поглаживая по спине и даже не пытаясь стереть свои собственные слёзы. — По… Почему… Почему жизнь так несправедлива? Почему какие-то ёбаные фальшивые браки спокойно существуют, а те, кто правда… правда любят, не могут быть вместе? — говорил Викторов, задыхаясь. — Я хочу быть с тобой, хочу прожить всю жизнь с тобой, быть любимым тобой, хочу делить каждый день с тобой… Почему? Почему, блять? Серафим чувствовал, как Глеба трясёт, и обнял его крепче. — Я не знаю… Я тоже хочу просто… просто быть счастливым, — сказал он, всхлипывая. — Но это я могу осуществить только с тобой. Давай, моя любовь. Осталось совсем чуть-чуть. Если мы не можем быть вместе в этом мире, значит, будем вместе в другом. Они простояли так несколько минут. На коленях, открывая друг другу свои самые искренние и потому запретные стороны, слепо доверяясь, словно человек в молитве Богу. Это же была их общая молитва за право быть вместе. В конце концов, Серафим аккуратно отпустил Викторова и отстранился. Поднял упавший пистолет, вложил ему в руку. — Давай. Глеб с трудом удержал оружие обессиленными пальцами и поднял на него свои мокрые, красные от слёз глаза. Они всё так же безостановочно текли, как и у Сидорина. — Всё будет хорошо. Жду тебя. Викторов навёл пистолет, прицелился. Точно в лоб, чтобы не продлевать страдания. Руки дрожали. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. — Прости, — голос предательски сорвался. Глеб нажал на курок. Прозвучал первый выстрел. Серафим пошатнулся и упал на спину, оставаясь смотреть в потолок цирка. На губах застыла улыбка. Викторов всё так же был на коленях. Подполз ближе к Сидорину и сел рядом, смотря на него. В ушах стоял писк, а реальность расплывалась перед глазами. Он наощупь взял Серафима за руку, погладил пальцем костяшки. Ждал где-то минуту. Потом приставил дуло к виску. «Наверное, мы оба были ошибками. Ошибками в системе, ошибками вселенной, — подумал Глеб. — Нас было невозможно исправить. Да и не нужно». — Я иду к тебе, — прошептал еле слышно, одними губами. — До встречи. Второй выстрел. Тело рухнуло на пол, прямо Серафиму в объятия. Смерть подговорила судьбу, разрешив ей организовать последний обмен теплом, пускай и невербальным. Наступила тишина. За окном продолжал падать снег. Крупные хлопья кружились в воздухе, оседая на все поверхности земли. Два тела лежали в обнимку на холодном полу. Серафим в своей чёрной водолазке, Глеб - в худи, которое когда-то подарил ему Кирилл. 404 Not Found The resource you requested could not be found on this server. ⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴ ERROR̶ PLEASE̶ ̶TRY̶ ̶AGAIN̶ NOͦᴛⷮ FOͦUͧNDͩ ⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴ Ťͅheͅ nuṁ̆berͣ ͧìs ńȯtͅ aͥvͅaͅĭͅlͅa̚bͅl̀ēͅ noẅ͋. ͅP̐lͅeaṡeͅ ͅcallͅ bͅạck ̽ľͅåͤtḛ̚rͫ ⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴ P͘ l̹ ͅē a͡ ͡s͡ ͡ęͅ ̔c ͘ạ͠ l l͘ ͠ ͅ b̉ ͝aͅ cͅ ͘k͞ l͡ ̫ȃ t͘ ͅe͞ ŗ ⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴ ⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴ ⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴⁴⁰⁴ Граф начал переживать сразу после того, как Викторов покинул здание казино. Внутри что-то неприятно скребло, но он решил повременить с действиями. Попытался заснуть: не получилось. Бездумно залипал в телефоне до самого утра. Когда время пробило часов шесть, позвонил Глебу. Тот не взял трубку. Поэта начала охватывать настоящая тревога, поэтому он пошёл к Алисе. Девушка как раз закончила все рабочие дела и сейчас отдыхала в мягком кресле, отпивая из кружки горячий каркаде. — Андрей? Что-то случилось? — Привет, Алис. Не знаю. Но такое чувство, что да. Глеб не отвечает. Меня тревожка уебала ещё сразу после того, как он ушёл. А такого практически не бывает. — И что, что не отвечает? Мы же его не контролируем. Он вон вообще на несколько дней иногда пропадал со всех радаров, и ничего. — Но он пошёл к Серафиму. — Мм… опять на квартиру? Ну так не мешай людям, я уверена, они точно нашли, чем заняться вдвоём. — Алис, пожалуйста. Я чувствую, что что-то не так. Позвони ему. Девушка устало вздохнула, набирая контакт Викторова. Послышалось несколько долгих гудков, после чего звонок оборвался. — Вот видишь? Я же говорю, им явно есть, чем заняться. Тем более телефон не отключен, значит, всё заебись. — Я всё-таки схожу к Коле. — Твоё дело. Граф наклонился и чмокнул Алису в краешек губ. — Спасибо тебе. Отдыхай. Он вышел, направившись прямо в обитель Шута. Тот, естественно, не спал. — Привет, Коль. — Ооо, какие люди! Здорова, Граф. Чё случилось? Ты ж обычно из комнаты не выходишь. — Нужна твоя помощь. Сможешь пробить адрес по мобиле? — Смогу. Диктуй номер. Граф назвал заветные цифры, после чего Шут открыл карту на большом мониторе. — Так… Хм… Ну, если верить моим данным, последний сигнал исходил отсюда, — он тыкнул пальцем на какую-то лесистую местность в нескольких километрах от города. Поэт подошёл ближе и присмотрелся. — Блять. — Чё такое? Ты кого ищешь вообще? — Это Глеб. А это цирк, где Сидорин убил Камиллу. Хуй знает почему, но я чувствую, что с ними что-то не то. — Ты думаешь?… — Не знаю. Но нам надо туда. Срочно. — Вдвоём? Ты издеваешься? Тебя же этот придурошный завалит сразу. Не получилось в прошлый раз, так получится в этот. — Значит, надо взять Руслана. — Ты еблан? Он его вообще ненавидит. — Да он всех ненавидит. Кроме него. А Пёс хотя бы стреляет хорошо. — Ну, окей. Собираемся? — Сначала поговори с Русланом. — Думаешь, не согласится? — Возможно. Но постарайся, прошу тебя. — Да хорошо, хорошо. Иди, я перезвоню. Через минут десять телефон Графа зазвенел. На экране было написано: «Коля юг одуван айти». — Ну? — Согласился, но только тогда выезжаем прям щас. У него днём дела какие-то, а он ещё не спал. — Отлично. Собираемся у входа. — Окей. Поэт сбросил, отыскав своё чёрное пальто и накинув его поверх такого же тёмного свитера. Взял пистолет и вышел из комнаты. По пути ему встретилась Алиса, которая несла чашку в бар. — Андрей? Ты куда? — К Глебу. И Серафиму. — Ты в своём уме?! Он же тебя убьёт! — Я не один. С Русланом и Колей. — Какой же ты невыносимый! Вы сейчас уезжаете? — Да. — Подождите три минуты. — Ты с нами? Зачем? — За тобой следить, блять. — Ладно. Ждём у входа. Алиса со скоростью света побежала в свою комнату, забивая на чашку и оставляя её в коридоре. Одела джинсы, первую попавшуюся футболку и какую-то старую куртку. Времени собираться и строить из себя королеву красоты не было, поэтому надо было выглядеть максимально непохожей на себя. Через пять минут все южные сидели в джипе Руслана. Арина с Давидом тоже подключились, заметив всеобщую суету. Оставлять казино было опасно, но юг доверял своим солдатам. — Так, ещё раз. Мы едем в цирк Камиллы к этим двоим, потому что у тебя плохое предчувствие? — спросил Пёс. — Да, — ответил ему Граф. Алиса округлила глаза: про цирк она не знала. — Пиздец. Идиотизм. Но знай, если мы приедем, а они там ебутся, я застрелю тебя быстрее, чем это сделает Архангел. Я не готов это видеть, — заключил Руслан. — Хорошо. — В цирк? Они в цирке? Не на квартире? — взволнованно добавила Алиса. — Да, — ответил Коля. — В том самом цирке, где он убил Камиллу. Поэтому и едем. Думаешь, мы бы серьёзно поехали к Сидорину на хату? Девушка промолчала. Руслан ехал быстро, не замечая светофоров и недовольных водителей. Где-то через полчаса машина остановилась прямо напротив давно забытого здания. Южные выгрузились, тихо перешёптываясь между собой. Граф с Русланом шли впереди. Прямо за ними - Алиса и Коля, потом - Арина с Давидом. Все были вооружены. Пёс отворил дверь, которая встретила их противным скрипом. — Молчите, — сказал он шёпотом. — Скорее всего, нас уже заметили, но не факт, что вычислили. Группа двинулась вперёд по старым ковровым дорожкам. Все комнаты по пути были открыты, по трубам с потолка изредка капала вода, издавая немного пугающие звуки. Атмосфера угнетала. — Когда навещал её в последний раз, тут было явно светлее и ухоженнее, — прошептал Граф. Все немного поникли. Им было жаль Камиллу, девушку, которая им помогала, которая поверила. И которая любила того, кого любить было нельзя. За что и погибла. Они почти подошли к арене, когда под ногами Алисы вдруг кто-то пробежал. Она издала тихий писк и отпрыгнула в сторону, задевая зеркало на стене. Оно с грохотом упало и разбилось на мелкие осколки, разлетевшиеся по полу. Южные замерли. Если до этого был хотя бы какой-то шанс остаться в тени, то сейчас он с треском провалился. — Бегом, — прошипел Руслан, доставая пистолет и заходя на арену. Пёс сделал буквально несколько быстрых шагов и замер, из-за чего Коля врезался в его спину, как пятачок в винни-пуха. — Ой. Сорян. А потом вышел чуть впёред, открывая себе обзор на всю арену, и застыл. Граф же наоборот сорвался как с цепи, после того, как зашёл в помещение, освобождая место для прохода другим. Подбежал к телам, остановившись метра за два. Остальные так и остались стоять у входа, поднеся ладони ко рту. Алиса отвернулась, её глаза мгновенно заполнились слезами. Руки начали трястись, и девушка быстро спрятала их в карманы, чтобы никто не заметил. Арина с Давидом переглянулись - они не знали, что сказать. Коля смотрел в потолок, чтобы не видеть лиц. Он не мог поверить в столь жестокую реальность. Руслан аккуратно подошёл к Графу и встал рядом. Он видел сотни трупов, сам же превращал людей в них, но эти два были не просто трупами. Это было прямое доказательство того, что мир сложнее, чем чёрное и белое. Андрей медленно опустился на колени близ тел. Он молчал, но все ждали его слов. Ведь именно Граф работал бок о бок с Серафимом пять лет, именно Граф знал Глеба столько же и общался с ним в последний день. Спустя некоторое время, он всё-таки начал: — Я жил на севере пять лет. Видел, как Серафим убивал человека за то, что тот просто не так посмотрел. Видел его стальные глаза, когда он отдавал приказы. Видел, как он пил и закидывался тяжёлой наркотой просто для того, чтобы повеселиться. По крайней мере, мне так казалось. Я думал, что у него нет души, нет сердца. Но я ошибался. Оно у него было, просто он сам об этом не знал. До недавних пор. Граф взял Сидорина за холодную, бледную руку. — Когда он встретил Глеба, он подписал себе приговор. Он открыл в себе то, что с его образом жизни и статусом открывать было нельзя. Он научился… чувствовать. Он просто полюбил. В первый раз в жизни. И это его убило. Поэт перевёл взгляд на тело Викторова. — Привет, Глеб. Я знал тебя давно, но никогда не общался с тобой близко. За исключением того раза. Но я знаю, что ты пришёл сюда не убивать, не мстить. Ты пришёл умирать вместе с ним. Потому что без него ты уже не жил. Я знаю это чувство. Когда твой дом не там, где ты спишь, а там, где на тебя смотрят его глаза. Граф замолчал, сдерживая ком у самого горла. Перевёл взгляд на потолок, где в темноте прятались ржавые трубы. — Юг думал, что Север - монстры, а они - жертвы. Руслан, не в обиду тебе, но это так. Я был по разные стороны баррикад и знаю всё. Теперь посмотрите на них: враг и предатель, убийца и мститель. Они лежат рядом, держась за руки. Даже после смерти. Я завидую им. Он встал, вытерев глаза рукавом. Никто не должен был видеть его слёз, но все всё равно видели. И почти не сдерживали свои. — Серафим никогда не был моим врагом. Просто он выбрал тьму, а я - попытался уйти. И я не знаю, кто из нас прав. Может, никто. В этой истории нет правых. Есть только двое, которые любили друг друга настолько, что предпочли смерть. Потому что в нашем мире они не могли быть вместе. Ромео и Джульетта, друзья. Представление окончено. Руслан склонился над телами и накрыл их своим пальто - единственный жест уважения, который он сейчас мог себе позволить. Повернулся к остальным. — Мы нашли двух влюблённых, которые выбрали смерть. Если это не заставит нас задуматься о том, кем мы стали, то не заставит ничто. Уходим. Сегодня никто не умер. Мы просто родились заново, но уже с этой болью. Он направился к коридору и вышел первым. Арина, Давид и Коля двинулись за ним, стараясь не оглядываться. Было невыносимо на всё это смотреть, а ещё больнее - осознавать. Граф остался дольше всех; Алиса стояла в дверях, ждала. Он положил руки на плечи Серафима и Глеба. До главной части тела достать было невозможно - Викторов лежал прямо на ней своей же грудью, словно защищая то, что принадлежало и принадлежит только ему. — Спите спокойно, ребят. Вы заслужили покой. Больше вас никто не тронет. Он ушёл последним, забрав под руку уже откровенно рыдающую Алису и начиная её успокаивать. Дверь закрылась. Сидорин убил тысячи. Глеб - только его и себя. Но в тот день никто не праздновал победу. Потому что иногда враги человечнее, чем мы думаем. А любовь не знает берегов и границ. Она приходит туда, где её не ждут, и забирает всех. Ей плевать, на чьей ты стороне. Если и есть мораль в этой истории, то она такова: даже убив человека, нельзя убить в нём жажду жить. Но можно убить того, кто стал этой жаждой. И тогда жизнь теряет смысл быстрее пули. Южные уехали, оставив это ветхое здание всё так же одиноко стоять посреди пустынного поля. Снег продолжал падать. Снежинки пытались танцевать вальс, но слипались и падали вниз под собственной тяжестью. Два тела лежали на холодном полу. Цирк молчал.