404

— Андрей, ты куда? — По делам. Скоро вернусь. Южные направились в казино. Но у него были свои планы.

***

Граф не знал, зачем он сюда пришёл. Дубликат ключей, который Сидорин когда-то дал «на всякий случай», лежал в кармане пальто три года. Он не воспользовался им ни разу. Квартира встретила его тишиной и едва уловимым запахом пыли. Всё застыло на своих местах: диваны под прямыми углами, журнальный стол с пустыми вазами, хромированные поверхности на кухне, которые больше никогда не сверкнут. И пианино. Поэт прошёл мимо, стараясь не смотреть на него. Не сейчас. На подоконнике в стакане с давно испарившейся водой одиноко стояла засохшая роза. Та самая, которую когда-то подарила Серафиму Камилла. Очень давно, может, год назад. На столе покоился ноутбук последней модели, с наклейкой яблока. Граф подошёл, сел за рабочее место, открыл крышку. Экран засветился, оповещая пользователя о необходимости ввести пароль. Он знал его. В каком-то из пьяных разговоров, когда они отдыхали на бывшей хате Поэта, Серафим сказал: — Мой пароль - имя единственной женщины, которую я не убил. Граф тогда понял не сразу. Потом дошло: мать. Пальцы сами набрали буквы. Система разблокировалась. Рабочий стол был полупустым, за исключением редких папок, одна из которых привлекла внимание Поэта. «Глеб». Граф навёл мышку и замер. Руки дрожали. Он чувствовал, что сейчас бесцеремонно вторгается в чужую жизнь, копошит все тайны. Но иначе он не мог. Слишком хотел разобраться, слишком хотел снова поверить в то, что Сидорин всё-таки не чудовище. Пальцы кликнули на кнопку открытия. Пара секунд загрузки, и вот перед ним красуются десятки каких-то фотографий. Граф присмотрелся и задержал дыхание: это были скрины с камер наблюдения. И везде - он. Викторов. Вот Глеб входит в здание. Выходит из такси. Пьёт кофе в круглосуточной кофейне. Спит на лавочке в парке. Сидит в баре. С Кириллом. В голову не лезло никаких мыслей кроме того, что Серафим вёл себя как настоящий маньяк. Одержимость человеком - страшное дело. Рядом с ноутбуком на столе лежала записная книжка. Потрёпанная, но с застёжкой. Граф потянулся к ней. Подумал, что если уж и нарушать личное пространство, то всё и сразу. На первой же странице красовался почерк Серафима: нервный, с плавающими буквами. Было видно, что писали с нажимом, будто давили на ручку так, что бумага почти рвалась. Несколько строк. Ни дат, ни подписей. Просто слова. «Я никогда не умел говорить. Но ты услышал тишину. И не испугался.» Поэт перевернул страницу. Пусто. Перевернул ещё. «Ты спросил, зачем я убиваю. А я не знал, зачем живу. Теперь знаю. Слишком поздно.» Следующая. «Я смотрел на тебя через камеры. Ты смотрел на меня через прицел. Мы оба искали друг друга. Нашли. И что теперь?» Ещё одна. «Сегодня я написал её. Для тебя. Не смог сказать словами. Прости.» Последняя. «Если я умру сегодня, то знай: я не жалею. Только о том, если сделаю это не с тобой.» Граф отложил книжку, закрыв лицо руками. Внутри просыпалась непривычная сентиментальность. «Влюблённый идиот. Мне так жаль», — проносилось в мыслях. Он торопливо сунул предмет во внутренний карман. Закрыл ноутбук, протирая от следов. Осторожно забрал розу, завернул в платок. В дверях остановился, окинув помещение взглядом. В последний раз. Квартира была пуста. — Ты говорил, что не умеешь чувствовать, — сказал Поэт в пустоту. — А написал это. Ты был не чудовищем. Может, ты был поэтом, который случайно стал убийцей. Или убийцей, который слишком поздно нашёл свою музу. Он вышел. Дверь закрылась.

***

Алиса не помнила, как оказалась здесь. Казино опустело, охранники ушли: она сама отпустила их, сказала, что хочет побыть одна. Но наедине со своими мыслями она продержалась недолго. Тишина в зеркальном зале стала невыносимой. Слишком громкой. Карта включила музыку. Тот самый рейв, под который танцевала после каждого убийства. Зеркала отражали её - одну, на пустом танцполе, в чёрном платье, босую. Сначала девушка двигалась быстро, отчаянно размахивала руками, как будто пыталась убежать. Но от кого? От себя? От памяти? От того, что видела в цирке? Музыка кончилась, и вдруг заиграло что-то другое. Совершенно незнакомая песня. Спокойный, тягучий трек, которого она никогда раньше не слышала. Алиса не знала, откуда он взялся. Наверное, кто-то добавил его в её плейлист, когда она не видела. Девушка не притронулась к телефону. Движения стали медленнее, плавнее. Она села на пол, обняла колени и прислонилась спиной к холодному зеркалу. Музыка обволакивала, тянула вниз, в какое-то тёплое, тёмное, но безопасное место. Трек закончился. Алиса потянулась к устройству, поставила трек на репит. «Цветами радуги». Девушка закрыла глаза. Тревога постепенно уходила, тело перестало трястись. Дыхание выровнялось. Она вслушивалась в каждое слово, каждую ноту, каждый звук. Музыка играла до утра. Алиса так и просидела на полу, не двигаясь, пока за окном не начало светать. Через три дня. Цирк Камиллы. Заброшенный, холодный, с разбитыми зеркалами и ржавыми турниками, — всё так же неподвижно стоял в центре пустынного поля, окружённого лесом. Сегодня - только свои. Руслан, Алиса, Андрей. Коля не пошёл: сказал, что не сможет. Но не потому, что ему было всё равно. Слишком тяжело. Он успел выстроить хороший контакт с Глебом, даже немного сдружиться. Теперь он не мог на это смотреть. Не мог принять. Его не стали уговаривать. Иногда лучше остаться дома, чем смотреть, как засыпают землёй тех, кого ты знал. Всю работу выполняли самые преданные солдаты южных. Омыли, переодели, положили тела в два простых деревянных гроба. Без венков и каких-либо религиозных символов: только дерево и холод.  Могилы копали в тишине. Земля была мёрзлой, успела покрыться тонкой корочкой льда. Граф принёс единственную вещь: засохшую розу из квартиры Сидорина. Никто не спрашивал зачем, откуда. Положил её на грудь Серафиму. Алиса взяла две карты: джокер и пиковый туз. Первый, который не вписывается в систему, меняет правила игры. Глеб, который пришёл из ниоткуда и сломал всё. И самая сильная карта: смерть, власть, начало и конец. Все столпились у края двух могил. Солдаты стояли чуть поодаль, так, чтобы не услышать лишнего, слишком личного. С неба падал крупный, липкий снег, как в день их смерти. Руслан начал первым. — Я… не умею говорить красиво. Но скажу так. Эти двое - изначально враги. Убийца и жертва его безрассудства. Мститель и его цель. Но они умерли в один день, держась за руки. Если это не любовь, то я не знаю, что ещё значит это слово. Он достал фляжку с молоком, отхлебнул, вылил остатки на землю подле гробов. — В нашем мире нет места для таких историй. У нас всё просто: друг или враг, живой или мёртвый. Но они… они сломали эту систему. Они показали, что даже враги могут стать друг другу всем. Ценой двух жизней. Пёс отошёл, сложив руки за спиной и опустив взгляд в пол. Вперёд шагнул Граф. Остановился у самого края ямы, посмотрел в небо. Гонимые резким ледяным ветром хлопья били в лицо, таяли на щеках, словно подражая слезам. — Знаете, я всё думал, почему мне так больно? Я ведь разочаровался в Серафиме. Ушёл от него, перешёл на юг. По идее, я должен радоваться, что его не стало. А сейчас я стою здесь, и ком в горле мешает мне говорить. Я всё понял. Граф замолчал, поднимая взгляд и пытаясь согнать непрошеные слёзы. Постоял так несколько секунд, потом продолжил, опускаясь на колени: — Вот так удивительно переродились Ромео и Джульетта. Полюбили друг друга в таком же мире, где любовь запрещена. Где чувства ничего не значат, где любой контакт с врагом - смерть. Они знали это, знали с самого начала. И всё равно пошли до конца. Если бы их историю поставили в театре, это был бы самый трагичный мюзикл на свете. Трагичнее существующего, — Поэт усмехнулся. — Сейчас не место рассуждать, хорошими они были людьми или нет. Никто из нас не ангел, хотя… если разбирать природу человеческой психики, можно оправдать всё, что угодно… впрочем, не об этом. Но то, что они умерли вместе и во благо друг друга, говорит о многом. Это стирает грани привычных рамок и доказывает, что чувства - крайне сильная вещь. Граф встал, отряхнул колени. — Спи спокойно, Серафим. И ты, Глеб. Алиса до этого не произнесла ни слова, лишь молча смотрела на два гроба. Слёзы сменились пустотой. — Пусть у них там, наверху, будет чем заняться, — сказала она глухо. — Пускай слушают музыку, целуются без страха, не боясь, что убьют свои же. А мы… мы будем помнить. Всегда. Руслан кивнул, командуя: — Закапывайте. Земля полетела в могилы, смешиваясь с крупными хлопьями снега. Сначала ушёл Руслан, потом Алиса. Граф же задержался на несколько минут. Сел рядом со свежими холмиками, положил руки на холодную землю, закрыл глаза. — Ты говорил, что не умеешь любить, брат. Ты ошибался. Ты любил так сильно, что это убило тебя. И его. Это страшная любовь. Но красивая. Спи. Отныне я никогда не назову тебя врагом. И… Я буду скучать. Он ушёл последним. Снег продолжал падать, окутывая свежие могилы белым пушистым одеялом, безнадёжно пытаясь их согреть. На следующий день. Коля сидел в углу чёрного кожаного дивана, перебирая пальцами банку с энергетиком, но не притрагиваясь к самому напитку. Глаза его были красными и опухшими: за все эти дни он поспал от силы часов шесть. Вип-ложа Алисы. За столом собрались все южные. Граф положил на стол маленькую серебристую флешку. — Что это? — спросил Руслан. — Музыка, — ответил Поэт. — Которую написал Серафим. Для… Глеба. Повисла тишина. Даже Арина перестала крутить телефон в руках. — Какую музыку? — спросила она. — Он разве умел?… — Он не умел, — перебил Граф. — Но написал. Я был с ним в тот момент. И всё видел. Поэт не стал объяснять дальше. Просто воткнул флешку в ноутбук Коли, подключил колонку. Все молчали, ощущая внутреннюю напряженность. Руслан отхлебнул молока из фляжки, Коля хрустнул пальцами, Алиса прикусила губу до крови. Граф нажал на «play». Из колонки полилась мелодия. Расстроенные ноты, сбитая координация и долгие паузы, в которых было слышно чьё-то дыхание и всхлипы. Тихая как шёпот в начале, пронзительная и с надрывом на кульминации, усмиряющаяся под конец. Никто и никогда её не слышал. Никто, кроме Графа. И Глеба. Алиса закрыла глаза. Её губы дрожали. Девушка не пила вино: бокал стоял нетронутым. В какой-то момент её рука под столом незаметно скользнула к Андрею. Он взял её пальцы, тихонько сжал, поглаживая костяшки. Арина смотрела в стену немигающим взглядом, как будто видела что-то, чего не видели другие. Давид смотрел на свои руки. Вспоминал сестру. Как она любила музыку, как мечтала научиться играть на пианино. Он никогда не рассказывал об этом Арине. Сейчас она сжимала его руку, и он не знал, утешает она его или он её. Наверное, и то, и другое. Коля смотрел в потолок. Банка с энергетиком так и стояла нетронутой. Он не пил, не говорил, только выдохнул раз — «Бля…» — и замолчал до конца. Руслан сидел неподвижно, как статуя. Пил молоко маленькими глотками, не торопясь. Когда фляжка опустела, он сжал её в руках и уставился на колонку. Граф слушал с закрытыми глазами. Он узнавал пассажи, которые Серафим переписывал по десять раз. Слышал, где он плакал в паузах, слышал, где сбивалось дыхание. Потому что в тишине, кроме музыки, было что-то ещё. Мелодия затихла. Запись прервалась. Алиса открыла глаза, выдохнула и начала первой. — Эта музыка… она разрывает меня на части. Неважно качество, способности... Это душа. Кривая и сломанная, но я её чувствую. Бессердечный человек никогда не напишет такое. Арина сказала тихо, впервые без яда: — Я ненавидела его. За то, что он северный, что убивал всех подряд. За то, что вообще существовал. Но эта мелодия… она не про тьму. В ней тот самый свет, который он в себе нашёл. Жаль, что слишком поздно. Она… про утро, которого они оба не дождались. Давид смотрел в пол, не поднимая головы. — Я не верил, что монстры умеют чувствовать. Теперь.. верю. И от этого страшно. Коля не оторвал взгляда от потолка, но его слышали все. — Серафим был гением. Он сумел сказать то, что боимся сказать все мы. Что мы патологически одиноки, что хотим, чтобы кто-то нас заметил. Но он нашёл того, кто его увидел. А мы… мы уже не найдём, наверное. Руслан поставил пустую фляжку на стол, провёл по ней пальцем. — Давным-давно мой отец случайно убил его мать. Серафим отомстил, убив мою семью, уничтожив всё, что я любил. Я думал, что мы враги навсегда. А теперь… я слушаю его музыку, вижу его историю.. и не знаю, кем мы были на самом деле. Он замолчал. Потом добавил: — Одно я знаю точно. Он не был чудовищем. Он всё-таки был человеком, просто слишком долго не знал этого. А потом встретил того, ради кого захотел перестать притворяться. И это стоило ему жизни. Алиса встала. Поправила одежду, подняла бокал. — За тех, кто умел любить лучше нас. За тех, кто не побоялся умереть. За тех, кто оставил нам эту музыку. Пусть земля им будет пухом. А мы… мы постараемся стать хотя бы чуточку человечнее. В память о них. Все подняли бокалы, Коля - банку с энергетиком. Выпили молча. Никто не лил слёз, но, если присмотреться, у всех на глазах блестело что-то, похожее на солёную влагу. Граф отключил колонку, закрыл ноутбук, забрал флешку, положив себе в нагрудный карман. — Я сохраню это. Если когда-нибудь мы забудем, зачем мы здесь, напомните мне. И я включу эту песню. Он вышел первым, забрав Алису. Остальные разошлись, не глядя друг на друга. Слишком честно. Слишком. Неделю спустя. Руслан пришёл на место их гибели. Один. Без охраны, без оружия. Только фляжка с молоком и два стакана. Цирк выученно молчал. На полу, в том самом месте, виднелись тёмно-бордовые пятна. Руслан сел на край манежа, налил молоко в оба стакана. Поставил их рядом с кровавыми разводами. — Вы были двумя половинками одного проклятия. Я не знаю, есть ли там, куда вы ушли, молоко. Но если есть, выпейте за меня. Я остался здесь. И теперь буду пить за вас. Он достал фляжку, выпил. Потом просто сидел и молчал, уставившись в пол. Перед уходом достал небольшой складной нож и выцарапал на бетонной стене два имени: Серафим. Глеб. Без дат, без лишних пометок. Просто имена. Перед тем, как выйти в коридор, обернулся и сказал в пустоту: — Я прощаю тебя, Серафим. Руслан вышел. Дверь закрылась. Прошло три недели. В дверях Алисиной комнаты спонтанно появился Андрей. В прежнем чёрном пальто и с красными глазами: тоже не спал. — Что-то случилось? — Нет. Я… хотел поговорить. Девушка молча кивнула, давая немое согласие на вход в свою скромную обитель. — Прости, если отвлекаю. Я просто… не хотел быть один. Алиса пододвинула ему бокал, налила виски. Граф сел напротив. Следующие полчаса они провели в тишине, изредка кидая взгляды друг на друга. Раньше Поэт никогда не приходил с такими запросами, значит, следовало подождать, чтобы узнать истинную причину его терзаний. — Знаешь, что я чувствую? Когда он умер, я потерял единственного человека, который понимал меня без слов. Не лез в душу, не читал морали, просто.. понимал. Блять, пять лет бок о бок. Я бы… я бы не назвал его другом, но это было одновременно что-то большее, чем дружба. Я не знаю, почему, но меня кроет. И с каждым днём всё сильнее. Девушка смотрела на дно своего бокала. — А я… я не сказала ему, что он не чудовище. Я поняла это ещё с первого прихода Глеба к нам. Серафим думал, что я его боюсь. Частично, это правда, но я им.. восхищалась. Тем, что он может безжалостно убивать и при этом относиться к Глебу так… трепетно. То, что он ненавидел всех, кроме своего любимого человека, сводит меня с ума. Это слом системы. Он мог быть жестоким и нежным в одном дыхании. Я не знала, что так бывает. — Мы оба не сказали им главного. Теперь будем жить с этим. Граф достал из кармана записную книжку, ту самую, которую забрал из квартиры Сидорина. Положил на стол. — Что это? — Это Серафима. Не спрашивай, откуда. Он писал это для Глеба. Просто прочитай. Алиса аккуратно открыла застёжку, начала листать страницы. Слёзы начали застилать глаза. Она дочитала последнюю строчку, отдала обратно Андрею. — Пиздец. — Да. Я перечитывал это сотни раз. Думал, сойду с ума. Но нет. Уже привык. Граф забрал книжку, пряча её обратно в карман. Повисла тишина. Поэт смотрел в стол, Алиса - в его сторону. Потом он поднял голову, встречая её взгляд. — Спасибо. За то, что выслушала. Я уже готов был на стену лезть. И… если тебе тоже станет совсем невмоготу, зови. Я приду. Говорить или просто сидеть рядом и молчать. Неважно. Хотя иногда это единственное, что нужно. Девушка улыбнулась грустно, но искренне. Села рядом, протянула ему руку, положила голову на плечо и прикрыла глаза. — Спасибо, — сказала она наконец. — За всё, что ты для меня делаешь. Я это ценю. Граф невесомо поцеловал её в лоб, поглаживая по плечу. Так и уснули, впервые за много ночей, без кошмаров. Через месяц. Южные долго искали адрес Викторова: слишком хорошо умел скрываться. Когда же всё-таки нашли, Руслан отправил Шута на поиски важной информации и прочих нужных улик. Коля вошёл в квартиру Глеба. Она представляла собой дешёвую однушку с вездесущими проводами и тремя мониторами на столе. Да, Викторов явно не был эстетом. Шут сел за стол, открывая ноутбук прежнего хозяина. Взломал пароль за три минуты - обидно легко. Дата смерти Кирилла. — Ну, Глеб, — вздохнул он. — Ты же гений. А пароли ставишь, как бабушка. Сентиментальный дурак. Коля начал копаться в данных: ничего интересного для южной мафии, как вдруг его взгляд зацепился за скрытую зашифрованную папку. Пришлось попотеть, но всё же взлом удался. Внутри оказался один текстовый файл с именем «Прости.txt». Он открыл его слегка дрожащими руками, начиная читать. «Я не знаю, как это написать. Я не умею. Ты убил моего друга. Ты чудовище. Ты разрушил мою жизнь, отняв единственного, перед кем я открылся. Но ты и показал мне, что даже у чудовищ есть душа. Твоя - кривая, сломанная, в крови. Но она есть. И я полюбил её. Я полюбил тебя. Вопреки всему. Вопреки Кириллу, вопреки себе. Если я умру сегодня, я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я был таким же одиноким. Встретимся там. Если будет где. Г. Я не знаю, что будет завтра. Может, ты убьёшь меня. Может, я убью тебя. Но сейчас я здесь, пишу это. И я хочу, чтобы ты знал: ты не чудовище. Ты просто человек, который забыл, как быть им. Я тоже забыл. Может, когда-нибудь вспомним вместе. Если успеем». Видимо, красный крест подвёл Глеба. Коля резко закрыл ноутбук, оставаясь смотреть на стену перед собой застывшим взглядом. Это было слишком.. личное. Он не должен был это открывать, не должен был это читать. Острый укол совести отозвался где-то в груди. — Ты… ты действительно любил его. По-настоящему. Блять… Какой же ты идиот, Глеб. Он снова открыл ноутбук, посмотрев на файл. Палец завис над кнопкой «удалить». Он должен удалить. Но руки не слушались. Вместо этого Шут создал новую папку на своём защищённом сервере, назвав её весьма лаконично: «Глеб». Скопировал туда письмо, а с его ноутбука стёр. Теперь уже точно безвозвратно. — Никто не узнает, обещаю. Никто. Коля закрыл ноутбук и встал, направляясь к выходу. На пороге квартиры обернулся в последний раз, оглядел голое, безжизненное помещение. — Спи спокойно, Глеб. Я… я сохраню твою тайну. И… прости меня. Я буду скучать. Он вышел, поджав губы в попытке сдержать эмоции. Дверь захлопнулась. Квартира осталась пустой. Только три монитора, запах горького кофе, виски и одиночества. За окном безмолвно падал крупный, мягкий снег.