404

Год спустя. Алиса шла через цирк. Мимо ржавых турников, мимо зеркал в трещинах, мимо старой афиши с изображением Камиллы в образе клоунессы, улыбающейся и живой. Сейчас от той улыбки осталась только краска, которая слезала слоями. Девушка вышла на улицу, начиная идти чуть вбок от здания. В руках у неё была бутылка дорогого красного вина и небольшая колонка. Алиса подошла к чёрный резной оградке, села на холодную землю. Положила колонку. Открыла бутылку, сделав первый глоток прямо из горла. Из кармана бордовой меховой шубы достала два бокала, наполнила их и поставила по одному на могилу. — Привет, мальчики. Я обещала прийти. Я помню. Не думала, что выдержу год без вас. Но мы держимся. И вы дéржитесь. Молодцы. Она отпила ещё немного. Подняла голову, выцепив на сером небе бледно-белую луну. Снежинки кружились в воздухе и мерно падали, тая на её волосах, ресницах, губах. — Знаете, что я поняла за этот год? Что мы, южные, думали, что мы живые, а вы - мёртвые. Без души, как работы. А вы… вы оказались живее всех нас. Вы чувствовали. Вы любили. Вы страдали. А мы просто… функционировали. Боялись всего этого. Боялись умереть. А вы не испугались. И, думаю, вы победили. В каком-то смысле. Девушка замолчала, делая очередной глоток. Когда в бутылке оставалась где-то треть, положила её между могилами. Достала телефон, подключилась к колонке. Через несколько секунд оттуда полилась та самая мелодия - песня Серафима: без слов, записанная на диктофон и заботливо доставленная Графом до остальных. Алиса поднялась. Отряхнула шубу, скинув её и оставаясь в одном только белом платье. Оно было не праздничное - нет. Скорее как сорочка, что вкупе с перекрашенными в чёрный волосами девушки смотрелось… жутковато. Впалые скулы, худое до невозможности лицо, отсутствие макияжа. Она закрыла глаза - и начала танцевать. Не так, как во время работы для мужчин - привлекая, заманивая. Не так, как после убийств: отчаянно, сбрасывая адреналин. Она танцевала для них. Медленно, переводя всю свою скорбь в тихие, невесомые движения. Девушка взмахивала руками, как машет крыльями лебедь. Воздух проходил сквозь длинные и тонкие пальцы, наполняя кисти объемом. Как будто перед Алисой был льняной холст, а она - художником. На каждом всхлипе на записи она останавливалась, прижимая руку к груди. Словно пыталась понять, забрать всю ту боль, что терзала автора. Каждое движение - как прощание. Как обращение: «Я слышу, Серафим. Слышу все твои чувства, вижу все твои шрамы. Теперь ты не один. Он - с тобой. Я заберу все ваши переживания себе. Только будьте счастливы, хотя бы там. Пожалуйста». Снег пошёл сильнее. Луна приветливо мигала танцующей около двух могил девушке. Ветер трепал её волосы, заставляя те падать на хрупкие фарфоровые ключицы, растекаясь по ним тонкими струйками. Вскоре мелодия затихла. Алиса остановилась. Ветер стих вслед за ней. Наступил полный штиль: вокруг не было ни единого звука, кроме скрипящего под ботинками снега. Девушка продолжила свой монолог, но теперь уже словами. — Я встречала на своём пути сотни мужчин, но что-то ёкнуло только при виде Андрея. И… я не думаю, что готова умереть за эту любовь. По крайне мере, пока что. Я не умею любить так, как вы. Никогда не умела. А ведь вы… вы прожили всего несколько встреч. И ушли от нас. Но эти встречи стоили больше, чем все мои годы. Она незаметно вытерла глаза краем руки. — Я принесла вам вина. Пейте. Не вдвоём - втроём. Я с вами. Я всегда буду с вами в эту ночь. Каждый год, пока не умру. А когда умру, приду к вам. И мы выпьем вместе. По-настоящему. Алиса наклонилась, припав лбом к холодной земле на могиле Глеба, потом - Серафима. — Спасибо вам. За то, что показали, что даже чудовища умеют любить. Все умеют, просто не знают. Это даёт мне надежду. Что и я когда-нибудь… может быть. Не сейчас. Но когда-нибудь. Она забрала колонку, оставила недопитую бутылку сбоку от оградки: пусть стоит, как поминальная свеча. И пошла прочь. Через несколько метров обернулась. — Спите спокойно, мои Ромео и Джульетта. Я буду включать вам эту песню каждый год, пока жива. Обещаю. Девушка ушла. Снег поспешно заметал её следы, словно пытаясь стыдливо скрыть этот порыв чувств в одиночестве глухого места. Цирк остался пустым. Только две могилы, бутылка красного вина и едва заметный лунный свет, который отражался в треснувших зеркалах. Где-то вдалеке продолжала звучать музыка. Может быть, во сне, а может, наяву. Та самая. Без слов. Про боль и любовь. Про двух идиотов, которые не умели выражать чувства, но научились умирать. Двадцать лет спустя. Счёт времени давно потерялся. Никто из южных не приходил сюда уже лет пять. Алиса до последнего держала обещание, но умерла семь лет назад. Несчастный случай. Остальные пока что были живы, однако навещать не торопились. Слишком больно. Но в эту ночь кто-то пришёл.

***

Ранняя весна. Рассвет постепенно выбирался из своей обители, освещая мир пока что редкими, но тёплыми лучами. По земле стелился туман. Цирк обветшал. Старые декорации обвалились, зеркала рассыпались, афиши истлели. Две могилы почти сравнялись с землёй: никто не ухаживал за ними, не поправлял, не сажал цветов. Но сегодня на них лежали свежие белые розы. Три цветка на одной могиле, три на другой. Перевязанные чёрной лентой. Без записки, без имени. Рядом покоилась пустая бутылка из-под кагора и три гранёных стакана. Кто-то пил здесь прошлой ночью. Ветер доносил обрывки фраз: словно тот, кто был здесь, ещё не ушёл до конца. Или нарочно оставил голос в воздухе. — Ты говорил, что реки растают. Они растаяли. Ты говорил, что лёд сойдёт. Сошёл. Я справился. Но легче не стало.

***

Ангел шёл медленно, опираясь на посох. На нём была чёрная монашеская ряса. На груди выделялся деревянный крест, грубо вырезанный собственными руками. Лицо источало измождение, но в глазах - спокойствие. В них больше не было безумия. Только тихая печаль. Плечи были опущены, словно человек нёс на себе вес всех прожитых лет и всех невыплаканных слёз. Юра. Тот самый Юра. Ангел, который ушёл из северной мафии после смерти Серафима. Не смог оставаться в мире, где нет его Архангела. Скитался, молился, искал прощения. И вот он здесь. Никто не знал, что Ангел жив. Он исчез сразу после похорон Сидорина. Южным до него не было дела. Они думали, что он мёртв. А Юра просто ушёл в монастырь, дал обет молчания на несколько лет и пытался как-то существовать. В его руке покоилось шесть белых роз. Ангел долго искал цветы, обошёл весь город, потому что не хотел брать искусственные. В другой - бутылка кагора и святой воды. Юра опустился на колени близ могил. Каждое движение давалось через боль, но он терпел. — Прошло двадцать лет, — начал Ангел тихо, почти шёпотом. — Я не был здесь ни разу. Боялся. Боялся, что вы не простите. Боялся, что не смогу смотреть на ваши имена. А теперь… теперь я старый. И понял, что умирать надо в мире с теми, кого убил. Кому не помог. Он сел на холодную землю, положив по три розы розы на оба надгробия. Достал бутылку со святой водой, покропил могилы. — Серафим… ты был моим Архангелом. Я верил в тебя больше, чем в Бога. Ты показал мне, что тьма может быть красивой. Что убивать - это искусство. Я убивал ради тебя. Я убивал тысячами. А потом ты встретил его. И всё рухнуло. Юра замолчал на минуту. Посмотрел на небо: там таяли облака, как те самые реки. — Я не понял тогда. Думал, что ты предал. Что любовь - это слабость. А потом ты умер. И я остался один. Без веры, без цели, без смысла. И тогда я пошёл в монастырь. Не потому, что стал святым. А потому, что мне нужно было научиться жить заново. Начать с себя. Он перевёл взгляд на могилу Викторова. — Глеб, я не знал тебя. Для меня ты был врагом. Ты разрушил всё, во что я верил. Ты заставил Серафима полюбить, а любовь убила его. Я должен был тебя ненавидеть. Но когда я пришёл на это место впервые, я всё понял. Вы не враги. Ни мне, ни друг другу. Вы - два ангела. Падших и заблудших, но ангела. Юра достал из-за пазухи маленькую самодельную иконку, нарисованную на дереве. На ней - неразборчивые фигуры, но можно было угадать двух людей, лежащих в обнимку на снегу. — Я молился за вас. Двадцать лет. Каждый день. Я просил Бога принять ваши души. Я просил прощения за то, что убивал по твоему приказу, Серафим. Я просил прощения за то, что не пришёл раньше. А теперь я здесь. И я прощаю вас. Прощаю за то, что ушли без меня. Прощаю, что оставили меня одного в этом мире. Прощаю… за то, что вы научили меня чувствовать. Через вашу смерть. Через вашу любовь. Он затих. Открыл кагор, разлил по стаканам. Поставил Глебу и Серафиму, взял один себе. — Так выпейте же вместе со мной. Опустошил стакан, потом встал с колен, держась за посох. Перекрестил могилы и развернулся, чтобы уйти. Но в последний момент обернулся - и улыбнулся. Впервые настолько искренне. — Я оставлю вам эти розы. И кагор. И мою молитву. А вы… вы оставьте мне покой. Хотя бы на остаток моих дней. Ангел ушёл. На могилах остались белые, свежие, живые розы. Рядом - капли святой воды и отпечатки колен в земле. Туман рассеивался. Солнце постепенно вставало над цирком, оповещая жителей Земли о новом дне. О том, что сколько бы тьмы не таил в себе человек, свет рано или поздно пробьётся наружу. Реки растаяли. Снег растаял. Даже сталь поржавела. Но розы — нет. И музыка — нет. Потому что настоящая любовь не знает времени. Она просто превращается в аккорды. Она просто ждёт того, кто однажды придёт на могилу. И поставит три белых цветка. За того, кто убивал. За того, кто прощал. За тех, кто научил нас, что даже в самой тёмной истории есть место для света. Спите спокойно, к Богу ближайший и Бога наследник. Ваша история не забыта. Она только начинается. Каждый раз, когда кто-то слышит эту музыку.