Монолог запертого

Я родился не монстром. Это важно запомнить. Не для того, чтобы меня жалели — боже упаси. А для того, чтобы вы поняли: никто не просыпается однажды утром и не решает стать тем, кем стал я. Это процесс. Долгий, поэтапный, почти как сборка аниматроника. Сначала скелет. Потом провода. Потом плюш. И только потом — улыбка. Моей первой улыбке меня научил Генри. Не специально — он просто был тем ещё доверчивым дураком. Талантливым, трудоголичным, чертовски удобным дураком. Он верил, что аниматроники - будущее. Я верил, что они могут принести нечто большее. История показала, кто ошибался. Думаю, мне стоило остановиться на этом. Золотые дни. Партнёрство. Белые воротнички, чёрная бухгалтерия. Но мир не остановился. А я — тем более. Знаете, что я понял ещё до того, как впервые надел костюм кролика? Люди — одинаковые. Все до единого. Они издеваются над теми, кто отличается. Высмеивают. Топчут. А потом удивляются, почему их ненавидят. Я ненавидел их всех. И до сих пор ненавижу. Но ненависть — плохой бизнес. А вот месть… месть можно монетизировать. Я понял это, когда впервые увидел чёрный рынок. Один ребёнок там стоит целого состояния. Генри бы поседел. А дети… я просто выкидывал ненужный мусор. Каждый раз — чисто, быстро, без лишних слов. Не потому что я мстил. А потому что мусор нужно выкидывать. И за это ещё и отлично платят. Знаете, в чём разница между мной и остальными? Они видят в детях будущее. А я видел — статью дохода. Они отдают деньги за игрушки, сладости, улыбки. А я получал деньги за то, что избавлял мир от лишнего мусора. Мусор — вот что такое дети. Бесконечный, назойливый, вонючий мусор. Они мусорят своими криками, своими требованиями, своим существованием. Когда они рядом — дышать нечем. Чистота — вот что по-настоящему ценно. И я научился её ценить задолго до того, как оказался здесь. Конечно, поначалу я колебался. Первый раз — всегда самый трудный. Руки дрожали? Дрожали. Но не от страха. От адреналина. От понимания, что сейчас решится, стану я тем, кем должен стать, или так и останусь вторым номером при Генри — тем, кто считает чужие деньги и чинит чужих роботов. Я выбрал первый вариант. И больше никогда не колебался. Чарли стала первой не потому, что я её ненавидел. Я не ненавидел её вообще. Она была просто… удобной. Доступной. Ошибкой Генри, которую я решил использовать. Я заплатил трём мальчишкам из соседнего квартала. По двадцать долларов каждому. Всё, что от них требовалось — выгнать её из пиццерии за час до закрытия. Сказать, что отец ждёт её на стоянке. Дети — идиоты. Они верят всему, если им заплатить. Она вышла. Огляделась. Генри, конечно, нигде не было. Я ждал за углом. Она побежала, когда увидела меня. Не потому что испугалась — она не знала, кто я в тот момент. В темноте, без костюма, без улыбки. Просто бегущая тень. Она побежала, потому что чувствовала — что-то не так. Я догнал её через тридцать секунд. Пистолет был с собой. Выстрелил в ногу, чтобы замедлить. Она упала. Даже не закричала — всхлипнула, как щенок, которого отпихнули ногой. Мешок я приготовил заранее. Большой, чёрный, прочный. Такие используют для строительного мусора. Очень символично. Я запихнул её туда. Она дрыгалась. У неё была сломана нога, но она всё равно дрыгалась. Цеплялась за край мешка пальцами. Смотрела на меня снизу вверх. В её глазах не было страха. Только недоумение. «Дядя Уильям? Зачем?» Я не ответил. Бита. Обычная деревянная бита. Я купил её в спортивном магазине за наличные три дня назад. Первый удар — тишина. Второй — мокрый звук. Третий — уже неважно. Она перестала дрыгаться где-то на пятом. Я продолжил. Ударов было двадцать пять. Я считал. Не потому что хотел запомнить. Просто… так положено. Контроль. Во всём должен быть контроль. Первые пять — медленные. Методичные. Почти нежные. Я проверял, как работает инструмент. Как ломается кость. Как меняется звук с каждым новым ударом. Потом я вошёл во вкус. С десятого по двадцатый — быстрее. Тяжелее. Удары сыпались уже не на одно место, а везде, куда доставала бита. Мешок хлюпал. Кровь проступила сквозь чёрный полиэтилен ещё на пятнадцатом. Двадцать первый, двадцать второй, двадцать третий — я уже не целился. Я просто бил. Било что-то внутри меня. То, что я сдерживал годами. На Генри. На его успех. На его счастливую семью. На его идеальный мир, где нет места таким, как я. Двадцать четвёртый — мешок порвался в одном месте. Я перехватил биту поудобнее. Двадцать пятый — последний. Самый сильный. Я вложил в него всё. Всю злость. Всю зависть. Все годы, когда я был вторым номером. Тем, кто считает чужие деньги и чинит чужих роботов. После двадцать пятого я остановился. Дышал тяжело. Руки дрожали. Не от страха. От выплеска. Мешок больше не двигался. Я завязал его. И оставил там. В переулке. Рядом с мусорными баками. Потому что мусор должен лежать с мусором. Я уехал. Чисто, быстро, без лишних слов. Генри искал её три дня. Обзванивал больницы. Рвал на себе волосы. Мешок нашли на четвёртый день. Бродяги. Вызвали полицию. Я сидел в своём кабинете и заполнял налоговую декларацию. Ни одной лишней эмоции. Чарли не была товаром. Она была сообщением. Генри так и не понял, кому оно адресовано. Но это не важно. Главное — я знал. А начиналось всё не с неё. Всё началось с моих собственных детей. Элизабет стала первой. Circus Baby. Мне нужно было проверить механизмы в реальных условиях. На живом человеке. Кто подходил лучше, чем собственная дочь? Всегда под рукой. Всегда доверчивая. Всегда Она не закричала. Механизмы сработали быстрее, чем её лёгкие успели набрать воздух для крика. Эксперимент прошёл успешно. Робот работал штатно. Элизабет — нет. Я получил ценные данные. Это был не бизнес. Это была наука. Эван — вторым. "Большой укус". Cтраховка и выплата от родителей тех выродков, как пострадавшему. 1000000$. Прекрасная сумма. Но недостаточная. Челюсти я настроил сам. А Майкла попросил помочь. Я сказал ему, что это розыгрыш. Что Эван испугается, но не пострадает. Он поверил. Он всегда мне верил. Эван продержался три дня в больнице. Я сидел у его постели. Держал за руку. Плакал. Все видели любящего отца. Даже я почти поверил. Один эксперимент. Одна страховка. Три выплаты. Идеальные цифры. А потом я посмотрел на Чарли. Дочь Генри. Живая. Здоровая. Улыбается каждый день. Рисует картинки. Называет меня «дядя Уильям». Почему он заслужил счастье, а я — только лабораторные данные и деньги? Почему он продолжает улыбаться, когда я похоронил двоих? Я ответил на эти вопросы в переулке. Битой. Двадцать пять ударов. Чарли стала третьей. Она была сообщением, которое Генри так и не прочитал. А после Чарли я понял, что смерть — это не только наука и не только месть. Это ещё и бизнес. Масштабируемый. Прибыльный. Бесконечный. Так я вышел на чёрный рынок. Бездомные дети. Ничьи дети. Дети, которых никто не ищет. Мусор. Я просто выбрасывал мусор и получал за это деньги. Майкл знал. Но не всё. Только про Элизабет и Эвана. Только про деньги за них. Только про то, что помог брату умереть, а сестру направил на ее смерть. Он не знал про Чарли. Не знал про чёрный рынок. Не знал про органы. Не знал, сколько их было на самом деле. Я берег его. Не потому что я вообще кого-то любил. А потому что он был единственным, кто чего-то стоил. Майкл — моя замена. Мой партнёр. Мой наследник. Когда меня не станет, он продолжит дело. Он даже не знает об этом. Но я знаю. После похорон Эвана он перестал называть меня отцом. Он смотрит на меня иначе. Тише. Холоднее. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит. Но это ничего. Ненависть — это тоже любовь. Просто с другой стороны. А он всё равно мой. Кровь — не вода. А моя кровь — в нём.