Монолог запертого

1985–1987. Два года, которые я перестал считать.

Дом встретил меня тишиной.

Раньше здесь было шумно. Майкл гонял Эвана по коридору. Элизабет пела в гостиной. Жена гремела кастрюлями на кухне. Теперь — тишина. Идеальная, давящая, абсолютная. Я включил свет в гостиной. Ничего не изменилось. Диван, телевизор, пыль на полках. Всё на своих местах. Кроме них. Я сел в кресло. Достал бутылку. Налил. Выпил. Ничего не почувствовал. — Ты добился всего, чего хотел, — сказал я пустой комнате. — Почему тебе так паршиво? Ответа не было. Только тишина. Я просидел так до утра.

Первые месяцы были самыми тяжёлыми.

Я пытался работать. Приезжал в пиццерию, проверял аниматроников, говорил с сотрудниками. Но всё казалось пустым. Фальшивым. Дети смеялись. Родители улыбались. А я сидел в кабинете, копошился с бумагами, налаживал связи. Иногда я ловил себя на мысли, что жду. Чего? Не знаю. Звонка от Майкла? Письма от жены? Нет. Они не вернулись. Они не позвонят. Я остался один. И только костюм кролика по-прежнему сидел в моём офисе. Смотрел пустыми глазницами. Молчал. — Ты хотя бы не уйдёшь, — сказал я ему однажды. Он не ответил.

Чёрный рынок не ждал, пока я приду в себя.

Вторая партия. Третья. Четвёртая. Дети — бездомные, ничьи, забытые. Я перестал считать их лица. Имена не запоминал. Зачем? Мусор не имеет имён. Карл Гаррисон — он же Джеймс Уайт — звонил раз в неделю. — Есть заказ, — говорил он. — Сколько? — Восемь. — Когда? — Через три дня. Я приезжал на пустырь. Мешки. Конверты. Молчаливый обмен. Иногда Карл смотрел на меня странно. Не с осуждением. С чем-то другим. С пониманием. — Ты в порядке? — спросил он однажды. — Нет, — ответил я. — Это пройдёт. — Я знаю. Он кивнул. Уехал. Я стоял на пустыре ещё час. Смотрел на грязный снег. Февраль. Холодно. Но я не чувствовал холода. Я начал новые эксперименты с ремнантом. Старая пиццерия стояла закрытой, но я сохранил ключи. Приезжал туда ночами. Включал аниматроников. Слушал. Гул. Вибрация. Энергия. Они были там. Сьюзи. Джереми. Габриэль. Фритц. Кэссиди. Они меня слышали. Я знал. Я начал извлекать ремнант. Сначала осторожно. Потом всё увереннее. Нагревал металл. Собирал остаточную энергию. Пробовал вводить её в другие механизмы. Ничего не получалось. Я злился. Бросал инструменты. Пил кофе. Начинал заново. Месяц за месяцем. Неудача за неудачей. Но я не сдавался. — Если души не умирают, — сказал я кролику, — значит, я не умру. Никогда. Кролик молчал. Но мне казалось, он кивает.

Дни тянулись. Я перестал их считать.

Рано или поздно всё слилось в одно: серое утро, лаборатория, пиццерия, пустой дом, бутылка, сон. И снова утро. Зимой 1986 года я понял, что больше не чувствую холода. Летом того же года — что не чувствую жары. Я переставал быть человеком. И мне это нравилось.

Пятая партия. Шестая. Седьмая.

Деньги текли рекой. Счета ломились. Карл переводил доли. Я прятал наличные в сейф. За фальшивой панелью. Там, где никто не найдёт. Но деньги больше не имели значения. Я хотел бессмертия. — Ты думаешь, это возможно? — спросил меня Карл однажды. — Не знаю, — ответил я. — Но я попробую. — А если нет? — Тогда я просто умру. Как все. Он посмотрел на меня. Долго. — Ты уже умер, Уилл, — сказал он. — Ты просто не заметил. Я не ответил. Потому что он был прав.

1987 год.

Я сидел в офисе. Смотрел на костюм кролика. Пил кофе. В дверь постучали. — Войдите, — сказал я. Это был агент по недвижимости. Представлял инвесторов. Им нужен был кто-то, кто откроет новую пиццерию. В другом городе. Тот же штат. Солт-Лейк-Сити. — Ваш опыт, мистер Афтон, — говорил он, — бесценен. Вы создали бренд. Дети любят ваших аниматроников. Мы предлагаем… Я не слушал. Смотрел на кролика. — Ну что, — сказал я мысленно. — Ещё один круг? Кролик молчал. Но я знал ответ. — Я согласен, — сказал я агенту. Он заулыбался. Пожал мне руку. Вышел. Я остался один. Новое место. Новые аниматроники. Новые системы безопасности. Камеры. Датчики. Сейфы. Новые дети. — Пора начинать сначала, — сказал я кролику. Он молчал. Но мне казалось, я вижу улыбку на его пустой матерчатой морде.