Хрупкое после

25.1 Заражённые в третьем терминале двигались медленно, почти сонно, будто холод ещё удерживал в них что-то человеческое. Это только мешало. Быстрых проще было ненавидеть: они бросались, рвали дистанцию, превращали выбор в механику. Эти шли навстречу с опущенными руками, с инеем на ресницах, с лицами складских рабочих, охранников, водителей ночной смены. Один всё ещё держал пропуск на шее. Другой волочил ногу в синей бахиле, как после больничного коридора. Леон стрелял коротко. Колено. Голова. Проверка сектора. Тело делало своё. Голова — нет. Голова снова уходила туда, куда он не позволял себе возвращаться на базе. Иногда, в самые плохие часы, он думал: а если бы раньше. Не сейчас. Не в сорок девять, не после всех этих лет, когда тело уже знало цену каждому утру и не верило в лёгкие обещания. Не с этим лицом, на котором усталость прижилась лучше, чем улыбка. Не с руками, которые слишком много раз держали оружие, чужую кровь, чужой последний вдох. Если бы он встретил её в двадцать один. Смешная, невозможная мысль. Он сам в двадцать один был ещё почти мальчишкой, хотя ему тогда казалось иначе. Новая форма, новая работа, дурная серьёзность в плечах, вера, что если стараться достаточно сильно, мир поддастся. Он мог представить её рядом с тем собой — не такой, как сейчас, конечно; другую, не раздавленную системой, не вынужденную подписывать бумаги на собственное тело. Грейс в светлой маленькой кухне, с кружкой слишком крепкого чая, с раздражённым смехом над его попыткой приготовить что-то съедобное. Грейс, которая плачет с ним из-за фильма, засыпает на диване с книгой, носит его старую футболку без всякого трагического подтекста. Он возвращается домой поздно, ещё не умея быть легендой, ещё не умея так хорошо молчать. От этой фантазии становилось почти больно. Потому что в ней не было ничего великого. Ни спасения мира, ни приказов, ни биологической угрозы. Только кухня, её волосы у щеки, его ладонь на её талии, утро без тревоги. Такая маленькая жизнь, что от неё перехватывало горло сильнее, чем от любого ада. Он тут же обрывал себя. Прекрасно, Кеннеди. Уже дошёл до воображаемой бытовой идиллии с женщиной, которая младше твоего рабочего стажа. Но мысль возвращалась. Иногда другой. Испания. Если бы он встретил её там. Просто девушку с пепельными волосами в одном из тех невозможных испанских сумерек, когда камень ещё держит дневное тепло, а пространство пахнет пылью, травой и чужой кровью. Она могла бы быть переводчиком, гражданским специалистом, случайно втянутой в кошмар. Сидеть у стены в заброшенном доме, обхватив руками колени, смотреть на него так же прямо, как сейчас, и говорить что-нибудь правильное, от чего ему захотелось бы спорить. Скорее всего, как и в лечебнице Гидеона, она умудрилась бы держаться сама. В одиночку. Упрямая и напуганная. Тогда он был молод. Не настолько, чтобы быть чистым, но достаточно, чтобы ещё не успеть окончательно превратить себя в инструмент. В нём ещё оставалось больше злости, больше глупого упрямого тепла, больше тела, которое не стыдилось каждого желания. Он мог бы потянуться к ней раньше, чем успел бы себя остановить. Мог бы позволить себе улыбнуться. Мог бы поцеловать её где-нибудь между церковью и очередной дверью, за которой ждал ужас, и потом всю дорогу делать вид, что это было случайно, хотя пальцы всё равно искали бы её рукав в темноте. А потом на краю этой грёзы всегда появлялась Ада. Рана оставалась. Кровоточащая, старая, почти родная. Он иногда всё ещё вспоминал её. Не хотел — вспоминал. С Адой было больно, но просто. Она уходила. Он не удерживал. Он злился, выживал, ждал следующего появления, называл это сложностью, судьбой, чем угодно, только не удобной формой одиночества. С ней всё можно было оставить как было. Вот почему она иногда казалась почти спасением. Потом память перескакивала в другой возраст. Не юность уже. Позже. Когда он мог бросить симпатичной агентке что-нибудь про ужин, чуть наклонить голову, позволить голосу стать легче. Потом ляпнуть это Клэр, уже почти в шутку, почти нет. Белый дом, стекло, дорогой свет коридоров, Клэр перед ним — живая, злая, честная до той степени, где честность начинала мешать государственной машине. Она хотела правду. Он держал доказательство в руке и не отдал. Не потому что не верил ей. Как раз потому, что верил слишком хорошо и знал, что она пойдёт до конца, если дать ей повод. Тогда они разошлись без выстрелов, без крови, почти цивилизованно, и от этого было почему-то гаже. Клэр пошла своей дорогой. Он — своей. Очередная правильная вещь, после которой внутри становилось тише не в хорошем смысле. И он тогда ещё умел улыбаться так, будто всё это не стоило ему слишком дорого. Дурацкий, почти мальчишеский задор ещё держался где-то под кожей, даже когда годы ужаса и одиночества уже начали делать с ним свою медленную работу. Он помнил это состояние: смеёшься раньше, чем успеваешь понять, зачем; флиртуешь, потому что так проще не отвечать; зовёшь на ужин, будто это шутка, и заранее знаешь, что никто не останется достаточно надолго, чтобы проверить. Если бы там была Грейс, она, наверное, восприняла бы его кокетство слишком серьёзно. Покраснела бы. Разозлилась бы на себя за это. Подняла бы глаза, сказала что-нибудь ровное и убийственно вежливое, только где-нибудь на втором слове всё равно чуть споткнулась бы — едва заметно, на полслога, как бывало, когда она волновалась сильнее, чем хотела показать. И у него немедленно возникло бы желание продолжить, потому что её смущение было бы таким живым, что после всех мертвецов, помещений, кишащих заражёнными крысами, и тяжёлых правильных решений хотелось бы услышать его ещё раз. Посмотреть, как она пытается сохранить достоинство, не улыбнуться и не выдать, что поняла больше, чем собиралась. И, может быть, она пошла бы за ним. Не как Клэр — в свою правду. Разочарованная его отказом. Не как Ада — по своим очень важным делам, с тем самым видом, который говорил: это тебя не касается, Леон. Я работаю только на себя. А просто за ним. С ним. Слишком серьёзная, упрямая, с чужим ребёнком, которого она уже где-то подобрала, или с папкой, которую нельзя бросить, с этим раздражённым взглядом человека, который уже понял, что его “я в порядке” не стоит потраченного воздуха. Или сказала бы то, что он уже слышал однажды. Нет. Не слышал. Говорил сам. Двадцать один год, Раккун-Сити. Женщина, назвавшаяся агентом ФБР, пыталась заставить его уйти, а он стоял посреди чужого кошмара и верил, что если город надо спасать, значит, он пойдёт до конца. Что бы ни потребовалось он пойдет. Она может на него рассчитывать. Господи, Кеннеди. Он тогда правда так сказал. И пошёл. А потом спустя двадцать восемь лет Грейс сказала это ему. Заикаясь. Сбиваясь на первом слове, но всё равно упрямо поднимая подбородок, когда он велел ей уходить, а сам собирался идти уничтожать элпис. Сказала, что бы ни было, он может на неё рассчитывать. Она пойдёт с ним. И его прострелило. Узнаванием. Будто через эти чёртовы двадцать восемь лет, через кровь, алкоголь, Аду, Клэр, Эшли, Редфилда, президента, Испанию, Китай и кучу других мест и стран, все эти правильные решения и пустые номера, кто-то поставил перед ним его самого — молодого, глупого, принципиального, ещё не умеющего уходить от тех, рядом с кем можно согреться. Только теперь этим человеком была она. И он уже знал, чем заканчивается такая вера, если рядом никого не оказывается вовремя. Поэтому, возможно, в другой жизни он не вернулся бы в пустой номер с бутылкой. Или вернулся бы, но не один. Или хотя бы услышал бы за спиной её голос — с лёгкой хрипотцой, недовольный, настоящий — раньше, чем успел бы открыть крышку. “Я с тобой”. И всё. Этого было бы достаточно, чтобы бутылка осталась закрытой. Но бутылка всё равно открылась. Не в той жизни. В этой. И теперь он смотрел на пустую строку, держал палец над экраном и ненавидел себя с такой ровной, рабочей сосредоточенностью, будто это тоже было частью задания. В четвёртом секторе из-за контейнера вышли ещё двое. Леон поднял оружие. Выстрел. Второй. Тело вперёд. Контрольный. Один из заражённых упал лицом в рассыпанные кофейные зёрна. Мешок, видимо, порвался ещё при эвакуации. Чёрные зёрна раскатились по полу, забились в щели между плитами, смешались с инеем и кровью. Леон опустил взгляд, перезарядил оружие и пошёл дальше. Через холод, через запах крови и кофе, через чужой терминал, через две недели, которые внезапно стали не сроком операции, а наказанием за всё, что он не сказал. И не позволил себе написать. 25.2 Недели без Леона не были пустыми. Грейс потом почти злилась на это: на то, что время не остановилось, база не притихла, люди не начали говорить тише у закрытых дверей. Всё продолжало двигаться. Северный блок консервировали по секциям, “волки” уходили в пыльные нижние уровни и возвращались с серыми лицами, снабжение теряло заявки, аналитики тонули в формах, Шерри ругалась с федеральным контуром так, будто могла перегрызть ему горло через печать, а Нолан каждый день выглядел на два процента ближе к убийству канцелярским ножом. Марк выглядел как обычно. Леона не было. И это отсутствие сначала занимало всё место. Недолго. Потом вокруг него начали появляться дела. На второй день Грейс снова добралась до отдела снабжения. Уже без прежней случайности, почти официально. Запросы на кофе для отряда Редфилда, расходники для казарменной точки питания, уточнение по термосам, бумажным стаканам, нормальным зёрнам, не той растворимой дряни, которую можно было выдавать разве что врагам перед допросом. Снабжение сначала пыталось сопротивляться. Потом узнало её стиль: короткая формулировка, правильный допуск, ссылка на смены в северном блоке и такой усталый взгляд, после которого проще было согласовать, чем объяснять, почему люди после шести часов в пыли должны пить кипяток с запахом картона. С кексами оказалось сложнее. Кухня базы встретила её так, будто она пришла просить стратегический запас боеприпасов. — У нас нет времени на выпечку для спецотрядов, — заявил старший повар. — Это не для спецотряда. Это для людей. — Люди у нас все. — Эти возвращаются из-под земли. Повар открыл рот для нового отказа и заметил Райана. Тот стоял чуть позади, прислонившись плечом к дверному косяку. Ничего не говорил. Вообще. Просто смотрел с тем спокойным выражением лица, которое почему-то производило на окружающих гораздо более убедительное впечатление, чем открытая угроза. Повар посмотрел на Грейс. Потом на Райана. Потом снова на Грейс. — И сколько вам нужно? — 25 штук для начала. — Один противень, — сказал он так, будто проиграл важный спор самому себе. Через два дня кухня уже ворчала по привычке, но кексы пекла. В казарме “волков” сначала смотрели на противень и термосы как на подозрительный предмет. Потом кто-то взял один кекс. Потом второй. Потом Крис молча выпил стакан кофе, посмотрел на Грейс поверх крышки и сказал: — Спасибо, Эшкрофт. Без улыбки. Без тепла напоказ. Потом она стала делать заявки регулярно. Если самочувствие держало, Грейс приходила после выходов, оставляла кофе, еду. Бойцы сперва держались осторожно, потом привыкли. Уже не “та самая Эшкрофт”, не “девушка с Кеннеди”, не гражданская с чужим пропуском. Та, которая приносит кофе. Та, которая видит, кому тяжело. Северная точка снова выплюнула людей наверх мокрыми, грязными, с лицами, на которых оставалась подземная темнота. Дверь открылась. Грейс вошла с двумя термосами, пакетом бумажных стаканчиков и коробкой печенья, явно украденной из административного блока. Пепельные волосы выбились из хвоста у висков, на носу держались следы недосыпа, свитер сполз с одного плеча. Она выглядела тонкой, светлой, почти прозрачной на фоне бронежилетов и грязной формы — и при этом вошла так, будто имела полное право на этот хаос. — Кто живой — тому кофе, — сказала она. — Кто грустный — тому два печенья. Редфилд, тебе без очереди. В комнате кто-то засмеялся. Крис тоже. Легко, несмотря на кровь и свинцовую усталость в плечах. Она поставила термос на стол и ловко поймала стаканчик, который едва не упал с края. Один из бойцов, совсем молодой связист с разбитой губой, потянулся за кофе здоровой рукой. — Эшкрофт, вы ангел. Крис смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри, давно сжатое в кулак, начало разжиматься без его разрешения. Слишком длительная миссия, слишком близкая команда. Грейс двигалась между бойцами чуть смущённо, живо, смешливо. Раздавала кофе, слушала обрывки рассказов, садилась на корточки рядом с теми, кто не мог сразу поднять глаза. Одному поправила бинт. У второго забрала окровавленную салфетку и сунула в руку печенье. — Ешь. — У меня губа разбита. — Тогда зубами. Он фыркнул и всё равно откусил. Крис поймал себя на улыбке. Опять. В последнее время это происходило с подозрительной частотой. Грейс заметила его взгляд через всю комнату и подняла бровь. — Что? — Я хотел сказать спасибо. Она замерла на секунду. Бойцы снова засмеялись. Крис сел на край стола. Похоже, им и правда не хватало кофе. Тесты снова пошли плотнее, кровь нельзя было мешать с растворами, показатели должны были быть чистыми, поэтому восстановительные капельницы остановили: федеральный контур требовал серию без искажений. Шерри стояла рядом, когда это объясняли, и её лицо оставалось рабочим ровно до той секунды, пока дверь за Мейсоном не закрылась. — Я ненавижу, когда они говорят разумные вещи, — сказала она. Зато Мейсон разрешил Грейс работу. Семь часов в день. Под надзором. Без закрытого архива в одиночку. С фиксацией перерывов, обязательной едой, запретом на ночной доступ и правом Шерри отменить всё одним словом, если показатели поползут вниз. Грейс выслушала условия молча. — Вы рады? — спросил Мейсон. — Я пытаюсь не показать, насколько. Он посмотрел на неё чуть дольше обычного. — Показывать иногда допустимо. — Это тоже в рамках допуска? Мейсон почти улыбнулся. — Пока устно. Так она вернулась в аналитический отдел не с победой, а с условно-досрочным освобождением. Семь часов в день оказались одновременно милостью и издевательством. Ей выдавали файлы, формы, архивные сводки, сверки по северному блоку, отчёты по изъятию, списки маркировок и контейнеров. Этого было достаточно, чтобы снова почувствовать руки в работе, но не голову. Выход оказался нетривиальным: она просто подсаживалась к Нолану и забирала часть бумаг. Нолан сначала ворчал. Не прямо. Нолан редко тратил силы на честную грубость, если мог завернуть её в сухую формулировку. — Если вы собираетесь умереть над таблицей, Эшкрофт, сделайте это после того, как сохраните файл. Архивы и так пострадали. — Я тоже рада вас видеть. — Радость ухудшает внимательность. — Тогда вам ничего не грозит. Он поднял глаза от экрана, посмотрел на неё так, будто собирался ответить, но передумал. Потом привык. Это произошло незаметно. Сначала он просто перестал спрашивать, почему она пришла на десять минут раньше. Потом начал оставлять ей часть сверки без пояснений, потому что она всё равно понимала. Потом однажды вернулся с брифинга и поставил на стол два стакана кофе. Грейс посмотрела на второй. — Это мне? — Нет. Я развиваю мелкую моторику через симметричную переноску горячих жидкостей. Грейс взяла стакан. — Спасибо. Шерри бы оценила ваши упражнения. Он смутился. — Не делайте из этого дружбы. — Я сделаю из этого рабочее место. — Уже сделали, к сожалению. Нолан не жаловался. Никогда. Только становился всё тише к вечеру, когда объём работы начинал проступать сквозь его раздражение: отчёты для Мейсона, допуски, сверки по Эмили, защита медицинского контура Шерри, формулировки, которые должны были прикрыть Грейс от лишних тестов хотя бы на день, и бесконечные бумаги, где каждое слово могло либо открыть дверь, либо закрыть её перед чужими руками. Грейс однажды увидела, как он удалил целый абзац и написал заново одно предложение. — Вы сейчас кого-то спасли? — спросила она. — Я сейчас сократил юридический риск. Она больше не стала спрашивать. Но села рядом и молча взяла следующую форму. С Шерри было иначе, легче. Она нашла чем помочь и ей. Результаты тестов, таблицы, отклонения, подписи, пояснения для людей, которые не знали разницы между вирусной реакцией и бюрократической паникой, но имели право требовать повторный забор крови. Грейс помогала заполнять формы, когда Шерри позволяла. — Ты вообще понимаешь, что это абсурд? — бурчала Шерри, протягивая ей планшет. — Пациент заполняет часть отчёта о том, как у пациента забрали кровь, потому что иначе отчёт заберёт у пациента ещё больше крови. — Биологический самосервис. — Не смеши меня, я держу пипетку. Иногда они сидели так по часу. Шерри на полуоборота к мониторам, Грейс рядом, с пледом на коленях, с пальцами, которые всё ещё слушались достаточно хорошо для текста. Иногда Шерри вдруг забирала у неё планшет. — Всё. — Я могу ещё. — Ты всегда можешь ещё. Именно поэтому нет. — У меня осталось десять минут. — У тебя осталось право молча лежать и бесить меня пульсом в допустимых пределах. Если Шерри закрывала её на процедуру или аварийную капельницу, к ним начали заглядывать “волки”. Сначала один. Потом двое. Потом кто-то проходил “случайно” мимо медкорпуса с таким видом, будто казарменная зона внезапно сместилась на три этажа. Спрашивали неуклюже. — Эшкрофт здесь? — А зачем? — Шерри поднимала глаза. — Да так. Если Грейс была в смотровой, они оставляли у Шерри шоколадку. Если не находили, вытряхивали вендинговый аппарат на своём этаже: батончики, сухая карамель, орехи в глазури, странные плитки с протеином, которые никто не ел без крайней необходимости. Всё это потом оказывалось у неё на столе в аналитическом отделе. Первый раз отдел аналитиков молчал. Грейс пришла после медблока и увидела гору шоколада рядом с клавиатурой. Бумажки были помятые, часть батончиков тёплая, одна упаковка надорвана, будто кто-то передумал в последний момент и всё-таки пожертвовал. — Это что? — спросила она. Нолан, не поднимая глаз, ответил: — Полевые формы признательности. У вас, Эшкрофт, редкий талант превращать вооружённых до зубов оперативников в курьеров по доставке шоколадок. Райан закатил глаза. Марк тяжело выдохнул. Была бы здесь Шерри — возможно, отвесила бы ему. Аналитики сначала смотрели на угощения с осторожностью. Потом Грейс молча подвинула часть к общему столу. К вечеру шоколадки ели все, включая человека из архивного отдела, который до этого три дня разговаривал только с принтером. И даже Роу. Так её вещи начали расползаться по базе. Термокружка в аналитическом отделе. Плед в комнате Шерри. Запасные бумажные стаканы в казарменной зоне. Папка с формами у Нолана. Кофейная заявка в снабжении, которую уже согласовывали быстрее, если в теме письма стояло “северный блок”. Чужие люди начали здороваться с ней по привычке. Райан сопровождал её часто. Не как охрана, хотя формально именно так. Просто шёл рядом, забирал тяжёлое до того, как она успевала сделать вид, что справляется, подстраивался под её шаг и всё реже говорил с ней так, будто боялся задеть старую боль. Они много разговаривали. Не о Леоне. О первой группе Райана. О том, что командование редко похоже на власть и чаще на попытку успеть заметить, кто врёт про своё состояние. О травме. О злости на собственное тело. О том, почему он остался на базе, когда мог уйти в более чистую работу, где люди не возвращаются с чужой кровью на воротнике. — Ты скучаешь по полю? — спросила она однажды. — Иногда. — А по себе до травмы? Райан помолчал, глядя в конец коридора. — По телу, которому доверял без оговорок. Она кивнула. — Понимаю. — Да, — сказал он. — Думаю, понимаешь. И больше ничего не добавил. Иногда Райан рассказывал редкие истории из детства. Грейс почему-то чувствовала, что туда лучше не лезть, если он сам не пригласит. С Марком она гуляла вечерами. Марк называл это движением для здоровья. Шерри называла это пенсионным патрулём. Марк делал вид, что не слышит. Грейс шла рядом по внешнему кольцу, иногда молчала весь круг, иногда спрашивала про молодых солдат, про Нолана, про то, как понять, что человек ещё держится, а не просто красиво стоит перед падением. Марк отвечал коротко. — По глазам. — Всегда? — Нет. Иногда по тому, как он начинает шутить. Она запоминала. Через неделю, если она не приходила, Марк сам спрашивал у Шерри: — Эшкрофт сегодня лежит или упрямится в другом месте? — Забота? — уточняла Шерри. — Обстановка. — Конечно. Грейс об этом рассказали. Она ничего не сказала, но на следующей прогулке принесла Марку чай в термостакане. — Это что? — Контроль обстановки. Он посмотрел на стакан, потом на неё. — Учитесь плохому. — У лучших. Иногда ей почти становилось легче. Она была занята все чёртовы часы без сна. Но ночь сжирала её целиком. И это было больно. Не только потому, что Леона не было. Жизнь всё равно собиралась вокруг неё маленькими тяжёлыми узлами: кофе, формы, чужие вопросы, Марк рядом, Райан у стены, Шерри над монитором, Нолан с двумя стаканами, Крис, приносящий очередную папку без лишних слов. База не становилась домом. В ней было слишком много металла, допусков и людей, которые смотрели на её кровь как на биологически важный ресурс. Но между ними появились другие люди. Свои — не по приказу. Через полторы недели ежедневных совместных отчётов Грейс зашла к Редфилду без предупреждения. Нужно было уточнить расхождение в архивной ведомости: номер контейнера из северного блока не совпадал с отметкой в сводке, а Крис лучше всех помнил, где именно его группа забрала ящик. Дверь была приоткрыта. Она уже подняла руку, чтобы постучать, когда услышала чужой голос изнутри: — Крис, я серьёзно. Он сам напрашивается на такие выходы. Каждый раз. Ты видел его последнюю сводку? Он еле живой. Ему бы вернуться на базу, а не брать ещё один хвост по цепочке. Грейс остановилась. Крис ответил ниже, глуше: — Не тебе одному это не нравится. — Тогда зачем ты подписал? — Я не подписывал. Это не мой сектор. — Но ты мог сказать. — Я сказал. Пауза. — И? — И он Кеннеди. В комнате стало тихо. Грейс почувствовала, как пальцы сжались на папке. Крис, видимо, увидел её в дверном проёме раньше, чем она успела отступить. Он замолчал на середине движения, и это молчание сказало больше, чем фраза. — Эшкрофт, — произнёс он. Она вошла. — Он сам захотел уехать? Крис посмотрел на второго человека. Тот сразу отвёл взгляд к карте. — Это вне вашего допуска. Фраза была правильной. Грейс медленно кивнула. — Понятно. — Грейс. Она подняла глаза. Крис выглядел так, будто предпочёл бы сейчас выйти один против заражённого коридора, чем продолжать этот разговор. — Это не так просто. И этого хватило. Они всё равно работали. Она села за стол, открыла архивную ведомость, показала расхождение. Крис подошёл, опёрся рукой о край стола, начал вспоминать маршрут группы, сектор, маркировку ящика, время выноса. Голос у него был спокойный, рабочий. Её голос тоже. Они сверяли номера, исправляли связку, отмечали возможную ошибку при переносе контейнера. К концу часа даже немного смеялись. Всё было нормально. Только внутри что-то уже треснуло окончательно. Просто фраза встала на место и не ушла. Он сам напрашивается. Каждый раз. Значит, за этим стояли приказ, необходимость, весь этот мир, который снова требовал у Леона Кеннеди быть там, где хуже всего, — и его собственный выбор. Он сам выбрал расстояние. Не однажды, у двери, с этим своим “береги себя”. Снова. И снова. Она вернулась в аналитический отдел с исправленной ведомостью, отдала Нолану файл, ответила на его вопрос, поделилась шоколадом с архивисткой, выпила воду, которую поставил рядом Райан, позволила Шерри проверить пульс и даже не спорила, когда её отправили в комнату раньше. Ночью она не уснула. Следующей тоже. Сон просто перестал приходить всерьёз. Грейс лежала с закрытыми глазами, слушала вентиляцию, далёкие шаги в коридоре, собственное сердце, слишком громкое в тёмной комнате, и каждый раз, когда тело почти проваливалось вниз, внутри вставала та же фраза. Он сам напрашивается. Она не плакала. Плакать было бы легче. К утру лицо стало спокойным до пустоты. Грейс в тот день пришла в аналитический отдел вовремя. Поделила шоколад, проверила формы, помогла Нолану с отчётом, сделала заявку на кофе для “волков”, выслушала жалобы Криса на то, что его отряд снова пытаются кормить порошковым омлетом на завтрак, и после обеда сидела рядом с Шерри над результатами тестов так ровно, будто внутри неё не образовалась новая пустота. К вечеру Нолан поставил перед ней второй стакан кофе. — Вы сегодня выглядите хуже обычного. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я догадалась. Он помолчал. — Хотите, я оскорблю кого-нибудь в вашу честь? Грейс впервые за день посмотрела на него почти живо. Чуть не подавилась. — Нет. Он тонко улыбнулся. — Жаль. У меня есть список. Она поставила стакан. — Оставьте на завтра. — Разумное планирование. И всё. День закончился. Сон не пришёл. На следующий день она всё-таки упала. Не в медблоке, не под надзором Шерри, не на кушетке, где это хотя бы можно было бы назвать ожидаемой реакцией организма на тесты, бессонницу и собственное упрямство. В коридоре у северного блока. Грейс успела поставить термос на край стола, сказать кому-то из “волков”, что кофе сегодня ещё лучше, чем вчера, и повернуться к Крису с папкой по архивной сверке. Потом пространство вокруг стало плотнее. Лица потянулись в сторону, свет размазался по краям, звук ушёл вниз, в воду. Она ещё подумала, что это некрасиво. Падать при людях. Потом Крис оказался рядом раньше пола. — Эшкрофт! Голос прозвучал близко, низко, без паники, но в нём было достаточно, чтобы казарменная зона замерла. — С дороги, — сказал он уже другим тоном. Дальше всё стало быстрым и тяжёлым. Кто-то подхватил папку. Кто-то ругнулся. Один из бойцов выдернул из прохода ящик так резко, что тот грохнул о стену. Другой уже держал дверь. Третий повторял: “Медблок? Медблок?” — хотя всем было понятно, куда. Крис нёс её сам. Одна рука под спиной, другая под коленями, голова Грейс прижата к его плечу, чтобы не болталась. Лицо у неё было белое до серого, губы почти без цвета, ресницы лежали на коже слишком спокойно. За ним шли двое из отряда. Не потому что были нужны. Потому что не смогли остаться. Шерри подняла голову от монитора, когда дверь в её кабинет распахнулась слишком резко. — Биркин. Она увидела Криса. Увидела Грейс у него на руках. На секунду всё её лицо стало голым. — Кушетка, — сказала она уже через мгновение. — Быстро. Крис положил Грейс туда, куда Шерри показала. Один из бойцов шагнул ближе, другой остался у двери, держа её папку так, будто это был важный орган, который нельзя уронить. — Она просто отключилась, — сказал Крис. — Стояла, говорила, потом побелела. Шерри уже проверяла пульс, зрачки, дыхание. Пальцы работали быстро, точно, зло. Она глянула на монитор и коротко выругалась себе под нос. — Что это? — спросил Крис, заметив её взгляд. — Токсины. Их снова вводят. Малые дозы, под контролем, но организм всё равно работает на износ. Крис посмотрел на Грейс. — Она говорила, что справляется. — Она почти не спит, Крис. Просто отключается на пару часов, когда тело уже не выдерживает. — Прекрасно. Один из “волков” неловко двинулся с места. — Мы можем что-то?.. Шерри подняла на него глаза. Он замолчал. — Нет, — сказала она тише. — Спасибо. Вы всё сделали правильно. Парень сглотнул. — Она будет в порядке? Она всё-таки самая младшая. Шерри посмотрела на Грейс. На слишком белое лицо, на тонкую руку, на следы недавних заборов крови, которые уже не успевали сходить. — Будет, если вы сейчас дадите мне работать. Крис кивнул своим. — Вышли. — Капитан… — Вышли, я сказал. Они ушли неохотно. У самой двери один всё-таки положил папку Грейс на ближайший стол — ровно, аккуратно, как вещь, которой принадлежит место. Второй задержался на полсекунды, посмотрел на неё, потом опустил глаза и вышел. Крис остался. Шерри подключила монитор, проверила давление, сатурацию, поднесла к носу Грейс нашатырь и тихо выругалась, когда та едва заметно дёрнулась, пытаясь отвернуться даже без сознания. — Конечно, — сказала Шерри. — Даже отключившись, можно быть несговорчивой. Крис стоял рядом. Руки перепачканы кофе, пылью, сажей, рабочей грязью северного блока. На лице ничего не двигалось. — Я должен был заметить. Крис посмотрел на Грейс. — Она сказала, что спала. — Она много что говорит, когда хочет, чтобы от неё отстали. — Похоже на Кеннеди. Шерри замерла на долю секунды. Потом вернулась к датчикам. — Не начинай. Крис помолчал. — Это из-за него? Шерри не ответила. Грейс тихо вдохнула, ресницы дрогнули. Шерри сразу наклонилась ближе, но та не очнулась, только провалилась обратно. Шерри посмотрела на Криса. — Спасибо, что принёс. Он кивнул. — Если что-то нужно… — Я позову. — Шерри. Она подняла глаза. Крис сказал ниже: — Волки переполошились. — Я заметила. — Они не из-за просто гражданской переполошились. Шерри удержала взгляд. Потом коротко кивнула. — Знаю. Он вышел не сразу. Ещё раз посмотрел на Грейс, как будто хотел сказать что-то, но для этого не было подходящей формы. Потом всё-таки ушёл и тихо закрыл за собой дверь. Шерри осталась с ней одна. Монитор пищал, система записывала показатели, за стеной двигался медблок, в коридоре кто-то говорил приглушённым голосом. Всё это стало дальним. Шерри села рядом и наконец позволила себе выдохнуть. — Дура, — сказала она тихо. Грейс не ответила. — Упрямая, светлая, невозможная дура. Она поправила плед на её ногах, хотя в кабинете было тепло. Через двадцать минут Грейс пришла в себя. Медленно. Сначала дрогнули пальцы. Потом она нахмурилась, будто сознание возвращалось к ней в виде плохой новости. Открыла глаза, посмотрела на потолок, на монитор, на Шерри. — Я упала? — Нет. Эффектно сменила вертикаль. Грейс закрыла глаза. — При всех? — К сожалению для твоей репутации — да. К счастью для твоего черепа, Редфилд стоял рядом. — Волки видели? — Волки чуть не вынесли мне дверь вместе с тобой. Грейс молчала. На лице у неё не было стыда в чистом виде. Что-то хуже: растерянность человека, который вдруг понял, что его слабость стала чужим страхом. — Они испугались, — сказала Шерри. Грейс отвернулась к стене. Шерри положила ладонь ей на плечо. — Ты остаёшься здесь. — У меня семь часов. — У тебя обморок. — Мне нужно закончить сверку. — Мне нужно, чтобы ты не умерла от бюрократического энтузиазма. Грейс слабо усмехнулась, но глаза оставались пустыми. — Это не из-за сверки, — сказала Шерри. Грейс молчала. Шерри смотрела на неё долго. — Ты вчера рассказала мне. Грейс закрыла глаза. Вчера вечером она действительно рассказала. Сидела рядом с Шерри над формами, переносила цифры из одного поля в другое, сверяла даты забора, подписи, отклонения. Потом вдруг остановилась на середине строки и спросила: — Почему ты мне не сказала? Шерри тогда даже не поняла. — Что? — Что он сам ушёл. Пальцы у Шерри замерли над клавиатурой. Грейс не смотрела на неё. — Сам напрашивался. Сам брал выходы. Сам продлевал. Шерри очень медленно положила планшет на стол. — Где ты это услышала? — У Криса. — Он сказал тебе? — Нет. Я зашла не вовремя. — Грейс… — Почему ты не сказала? Шерри тогда долго молчала. Слишком долго. — Потому что не знала, как сказать так, чтобы не сделать хуже. — Это получилось? Шерри посмотрела на неё. — Нет. Грейс кивнула и вернулась к форме. Теперь, в кабинете, Шерри сидела рядом с ней и видела, как та всё ещё держит лицо. Даже после обморока. Даже белая, пустая, выжатая до тонкой линии дыхания. — Я не хотела тебя защищать ложью, — сказала Шерри. — И не хотела давать тебе ещё один нож, пока ты стоишь без кожи. Грейс открыла глаза. — А он хотел? — Что? — Защитить меня расстоянием. Шерри не ответила. — Наверное, хотел, — сказала Грейс сама. Голос был ровный. — Но он не заложник приказа, Шерри. Не целиком. Шерри сжала губы. — Нет. Не целиком. Грейс медленно кивнула, будто ей подтвердили анализ, который она уже знала. В дверь постучали. Не дождались ответа. Райан вошёл быстро, почти влетел, но у порога резко остановился. На нём была тёмная кофта, рукава закатаны, волосы сбились, под глазами лежала ночная усталость. Он явно сидел над сводками: на пальцах чернели следы от маркера, на запястье осталась красная полоса от браслета допуска. Увидел Грейс на кушетке. Лицо у него сразу изменилось. Злость ушла. Осталось что-то тяжёлое, виноватое, почти растерянное. — Жива? — спросил он хрипло. — Очень драматичный вход, — сказала Шерри. Он не улыбнулся. Прошёл к стулу и сел рядом. Не красиво — просто рухнул, будто ноги наконец перестали держать. Провёл ладонями по лицу, упёрся локтями в колени. — Что произошло? Шерри сложила руки на груди. — Она отключилась у северного блока. Редфилд принёс. Райан посмотрел на Грейс. — Ты ела? — Началось. — Спала? Она отвела взгляд. Он закрыл глаза. — Господи. — Не ори, — сказала Шерри. — Я уже мысленно сделала это за всех. — Я не ору. — Ты пока дышишь так, будто собираешься. Райан поднял на неё глаза. — Что произошло на самом деле? Грейс тихо сказала: — Не надо. Шерри помолчала. — Она узнала, что Кеннеди ушёл сам. Райан застыл. Не переспросил сразу. Только опустил взгляд в пол. Грейс заметила. — Ты знал? — Нет, — сказал он. Потом выдохнул. — Не так. Догадывался. Она отвернулась. Райан сжал пальцы на коленях. — Я не знал. Грейс ничего не ответила. Шерри тоже молчала. В этом молчании стало понятно всё: не сказали. Никто не сказал. Потому что не знали, как поднести ещё одну боль человеку, который и так стоял на краю. Она жила этим ожиданием встречи. От этого не становилось легче. Райан долго смотрел в пол. — Он не ушёл от тебя на прогулку, Грейс, — сказал он наконец. — Я знаю. Пауза. Райан опустил голову. — Я должен был быть рядом. — Ты был на сводках. — Плевать на сводки. — Нельзя. Он посмотрел на неё. Грейс лежала бледная, с датчиком на пальце, со следами уколов на руке, и всё равно говорила так, будто это она должна была удерживать их обоих от глупостей. — Ты не можешь всё время сидеть у моей двери, — сказала она. — Это не жизнь, это даже для работы слишком. Райан усмехнулся без радости. — А падать у северного блока — жизнь? — Нет. Это я плохо рассчитала силы. — Нет, — сказал он глухо. — Это ты не спишь, не ешь и делаешь вид, что работа держит тебя лучше, чем люди. Грейс замолчала. Он сразу пожалел. Это было видно. Но не забрал назад. — Прости, — сказал он. Потом покачал головой. — Нет. Не прости. Я сказал грубо, но не неправду. Она долго смотрела на него. — Ты стал похож на Криса. — Это худшее, что ты могла сказать. Грейс улыбнулась. Райан сел ближе, локтем почти коснулся края кушетки. — Что теперь? — спросил он у Шерри. — Теперь она остаётся у меня. Сегодня точно. Никаких семи часов, никаких форм, никаких кофе для волков, никаких героических обходов кухни. — Я могу… — Ты можешь молчать, Коллинз. Это будет новаторский вклад. Он кивнул. — Хорошо. Грейс повернула голову к Шерри. — Я не буду лежать весь день. — Будешь. — Шерри. — Грейс. Голос Шерри стал мягче, и именно поэтому спор закончился. — Ты сейчас не наказана. Не заперта. Не списана. Ты просто дошла до края. Я не дам тебе сделать вид, что это был коврик у двери. Грейс проглотила ответ. Райан сидел рядом, сгорбившись, сложив руки между коленями. Молчал. Выглядел так, будто мог бы удержать дверь, коридор, весь северный блок, если бы это имело смысл. Но смысла не было. Она уже упала. Шерри поправила датчик на её пальце. — Спи. — Не получится. — Тогда лежи с закрытыми глазами. Райан поднял руку. — Я могу посидеть? — Можешь. Грейс закрыла глаза. И, кажется, отключилась на пару часов. За дверью кто-то тихо прошёл по коридору. Потом ещё кто-то. Через несколько минут на столе у входа появилась шоколадка. Потом вторая. Потом бумажный стакан с кофе, уже остывающий, но поставленный аккуратно, с крышкой. Пока она лежала бледная, неподвижная, упрямая даже в полусне, база за дверью делала единственное, что умела по-человечески: приносила мелочи к порогу и молча ждала, что она вернётся. После обморока её хватило ещё на сутки. Утром она пришла в медблок вовремя. Выпила солевой раствор под взглядом Шерри, съела половину тоста, дала проверить давление, вытерпела забор крови, не пошутила про вампиров и не стала спорить, когда Шерри десять секунд молча смотрела на её лицо. — Плохо выглядишь, — сказала Шерри. — Я старалась. — Заметно. Не продолжай. Грейс кивнула. И продолжила. Помогла Нолану с журналами доступа. Проверила три архивных связки. Сделала заявку в снабжение для “волков”: кофе, стаканы, сухие пайки, нормальный сахар, не тот серый песок, который хрустел на зубах. Посидела с Шерри над формами, где её кровь снова превращалась в значения, показатели, отклонения и аккуратные строки. Нолан дважды ставил перед ней кофе. Один раз молча. Второй — со словами: — Если вы упадёте на клавиатуру, я откажусь объяснять Мейсону, почему в отчёте пять страниц буквы “ы”. — Плохой вы человек, Кросс. — Пекусь о репутации. Она улыбнулась. К вечеру мир стал слишком резким. Свет резал глаза, голоса цепляли кожу, запахи в медблоке липли к горлу. В коридорах было холодно, но под одеждой она потела мелким, неприятным потом, как после лихорадки. На сгибе локтя тянуло от нового прокола. Пальцы слушались, но с опозданием, будто приходили к движению после короткого внутреннего совещания. Шерри хотела оставить её у себя. Грейс сказала, что пройдётся с Марком. Шерри посмотрела на Марка так, будто выдала ему живой груз с угрозой международного скандала. — Один круг, — сказала она. Марк кивнул. — Полкруга. — Я слышала. — Я сказал вам, не ей. Грейс не стала спорить. Это насторожило всех сильнее. Они шли вдоль внешнего кольца медленно. После дождя бетон потемнел, в ограждении собирались капли, прожекторы резали мокрое пространство ровными белыми полосами. Марк шёл рядом, чуть впереди плечом, не трогая её, но так, чтобы она могла перехватить его рукав, если поведёт. — Сегодня короче, — сказал он. — Да. Марк посмотрел на неё. — Совсем плохо? — Нет. Они прошли до поворота, где обычно делали второй круг. Марк остановился сам. — Назад. Грейс посмотрела дальше, туда, где огни базы становились мельче и тише. — Я больше не знаю, зачем ждать. Фраза вышла ровной. От этого Марк не сразу ответил. Она усмехнулась. Он постоял рядом. Широкий, тяжёлый, с руками в карманах куртки, с лицом человека, который умел не задавать лишнего и поэтому слышал больше. — Иногда люди уходят в работу, потому что иначе не знают, как остаться, — сказал он. — А тем, кто остаётся? — Им от этого не легче. Марк помолчал. — Хотите, я провожу до Шерри? — Нет. — До комнаты? — Да. Он проводил. Молча. У корпуса Грейс остановилась у двери, поблагодарила, дождалась, пока Марк уйдёт к административному крылу, и ещё несколько секунд смотрела на ручку. Комната была за этой дверью. Кровать. Потолок. Тишина. Телефон на столе. Окно, в котором отражалось бы её лицо, если не выключить свет. Две или три попытки закрыть глаза. Потом вентиляция, шаги в коридоре, собственное сердце, слишком громкое в темноте. Она стояла и понимала, что не войдёт. Если войдёт одна, то не выдержит уже не Леона. Себя. Телефон завибрировал в ладони. Грейс посмотрела на экран. Леон: Задерживаюсь ещё на несколько дней. Карантин. Береги себя. Она долго смотрела на сообщение. Слова были короткие. Правильные. Почти заботливые. От этого становилось только хуже. Грейс открыла ответ. Написала: Я берегу. Стёрла. Написала: Ты тоже. Стёрла. Потом выключила экран. Дверь её комнаты стояла перед ней. Такая близкая, что можно было коснуться лбом холодного металла. Она повернула. К лифту — нет. К архивам — тоже. И не к Шерри. К жилому блоку Райана.