Хрупкое после

Утром Райан не разбудил её сразу. Сначала у него затекла спина. Потом правая нога. Потом плечо, на которое он уже давно не имел права жаловаться, но оно всё равно продолжало вести себя как самостоятельная физическая единица. Грейс спала у него на груди, завёрнутая в плед, в его футболке, с рукой поверх его руки. Не крепко. Просто держала, будто во сне тело выбрало самый простой способ проверить: он ещё здесь. Райан смотрел в серый край окна. На базе уже началась утренняя смена. За стеной проходили люди, где-то хлопнула дверь, в коридоре коротко переговаривались двое дежурных. Жизнь снаружи шла так, будто ночью ничего не случилось. Это было почти оскорбительно. Грейс пошевелилась ближе к семи. Не проснулась сразу. Сначала пальцы сжались на его запястье. Потом дыхание изменилось. Потом она открыла глаза и несколько секунд смотрела на его руку у себя на животе поверх пледа. Райан почувствовал, как она вспомнила. Вся. Плечи напряглись. Он убрал подбородок с её макушки, но руки не разжал сразу. — Доброе утро, — сказал он тихо. Грейс закрыла глаза. — Не уверена. — Тогда рабочий вариант. Утро. Она выдохнула. Не смех. Но уже не провал. — Ты не спал? — Спал. Она чуть повернула голову. — Врёшь плохо. — Я раненый человек. Мне можно. — Нельзя. — Запомню. — Райан. — Не начинай с “прости”. Она молчала. Он понял, что попал. — Серьёзно, Грейс. Не надо. Она посмотрела на него через плечо. Лицо после сна стало мягче, но не спокойнее. На губах осталась припухлость. У шеи — следы, которые водолазка закроет не полностью. Под рукавом его футболки белел край повязки. Райан увидел всё это и сжал зубы. Не от сожаления. От того, что хотел снова. От того, что остановился правильно. От того, что оба факта могли существовать в одном теле и не убить друг друга. — Я не знаю, как теперь идти туда, — сказала она. — Ногами. Она посмотрела на него. — Плохая шутка. Грейс отвернулась. Пальцы легли на край пледа. — Они поймут. — Да. — Шерри убьёт тебя. — Возможно. Придется встать в очередь. Грейс наконец коротко улыбнулась. Райан увидел это и немного отпустил руки. — Но она не глупая, — сказал он. — Она поймёт главное. — Что? — Что ты спала. Грейс замерла. Он сказал это не мягко даже. Просто. Как самое важное. — И что я не дал тебе уйти одной, — добавил он. — Остальное она, конечно, обсудит с моей печенью взглядом, но переживём. — Ты слишком спокойно говоришь. — Нет. Он поднял руку и показал ей свои пальцы. Они слегка дрожали. Грейс посмотрела. Потом осторожно накрыла их ладонью. Райан не ожидал. И это снова ударило. — Я не спокойный, — сказал он. — Я просто выбираю, что тебе сейчас не нужно видеть. — А мне можно выбирать? — Можно. — Тогда я не хочу, чтобы ты делал вид, что тебе не больно. Он долго молчал. Потом кивнул. — Хорошо. Она убрала руку не сразу. Поцеловала его ладонь, легко, благодаря его. В комнате стало тише. Райан первым поднялся. Размял плечо, поморщился, потом пошёл к кухонному углу. — Чай? — После вчерашнего? — Я могу сделать хуже. Это тоже стабильность. — Вода. Он налил воду, поставил перед ней. Потом достал из шкафа чистую футболку потоньше, остановился, понял, что это бессмысленно, и протянул ей её водолазку со стула. — Твоя. Грейс взяла. На секунду задержала взгляд на своей одежде. На следах ночи. На его руках. — Отвернёшься? Райан отвернулся. Она переодевалась за его спиной. Медленно. Ткань шуршала почти неприлично громко. Райан смотрел в стену и думал, что человеческая выдержка — переоценённая дисциплина, придуманная людьми, которые никогда не слышали, как женщина, которую они любят, надевает водолазку в трёх шагах от них после ночи, когда они почти сорвались. — Всё, — сказала она. Он повернулся. Водолазка закрывала почти всё. Не всё. Райан сразу увидел след у края шеи. Грейс проследила его взгляд, прикоснулась пальцами. — Видно? — Немного. — Шерри заметит. — Шерри заметит, если у тебя изменится почерк на третьем листе допуска. Он достал из ящика маленький пластырь. Они оба посмотрели на него. Райан закрыл ящик обратно. — Нет. Это будет выглядеть ещё хуже. Грейс неожиданно тихо рассмеялась. Смех быстро оборвался, но не исчез с лица сразу. Он нашёл свой худи, помог накинуть, потом остановился у двери. — Я напишу Шерри, что мы идём. — Ты уже писал? — Ночью. Грейс посмотрела на него. — Что именно? — Что ты спишь. Что будить не буду. — И? — Что ты в порядке, насколько возможно. Она закрыла глаза. — Что она ответила? — Что убьёт, если я соврал. — Приемлемо. — Я тоже так подумал. Райан взял телефон. Написал коротко: Идём. Она проснулась. Сама. Ответ пришёл через несколько секунд. Не геройствуй. Её сразу в медблок. Следом второе. И себя покажешь. Райан посмотрел на экран. — Меня тоже вызывают на казнь. — Это из-за меня. — Нет. Это из-за того, что Шерри любит порядок, насилие и профилактический осмотр. Грейс посмотрела на него сухо. — Она не любит насилие. — Тогда она очень убедительно имитирует. Они вышли вместе. В коридоре было прохладно. Утренний свет делал базу плоской и служебной. Люди проходили мимо, кто-то кивал Райану, кто-то не смотрел. Никто не задавал вопросов. Райан шёл рядом. У поворота к медблоку стояла Шерри. С планшетом в руке. Она посмотрела на Грейс. Потом на Райана. Потом снова на Грейс. Дольше задержалась на его худи. — Милое утро, — сказала она. Райан кашлянул. — Смотря с чем сравнивать. — Коллинз. — Молчу. Грейс тихо сказала: — Шерри. Шерри посмотрела ей в лицо. И вся ядовитость на секунду ушла с поверхности. Осталась усталость. Страх. Злость, которой нужно было куда-то деваться, но не сейчас и не в Грейс. — Спала? — спросила она. Грейс кивнула. — Немного. — Сколько? Райан ответил: — Под утро. Пару часов точно. Шерри перевела взгляд на него. — А ты у нас теперь официальные фитнес часы? — Временная должность. Шерри смотрела на него ещё секунду. Потом сказала: — В медблок. Оба. — Оба? — спросила Грейс. — Да. Ты — потому что твоя кровь решила уйти в отпуск. Он — потому что плечо и так срасталось неохотно и потому что выглядит как человек, который всю ночь изображал кресло с посттравматическим синдромом. Райан почти улыбнулся. — Удобное кресло. — Я оценю после осмотра. Грейс вдруг положила ладонь ему на предплечье. Коротко. При всех. Как признание. Райан замер. Шерри отвернулась первой и пошла по коридору. В медблоке Шерри сначала занялась Грейс. Не потому что не хотела убить Райана. Потому что порядок всё ещё имел значение. Давление. Пульс. Температура. Цвет кожи. Повязка на сгибе локтя. Осмотр вен — короткий, аккуратный, с таким лицом, будто Шерри мысленно называла каждого сотрудника внутренней лаборатории по фамилии и подбирала им посмертные характеристики. Грейс сидела на кушетке в водолазке и худи. След у края шеи закрывался не до конца, но держался на границе приличия: можно было сделать вид, что это тень, складка воротника, плохой свет медблока и коллективная усталость. Шерри увидела. Конечно. Ничего не сказала. Только на секунду задержала взгляд, потом вернулась к планшету с лицом женщины, которая решила: сначала давление, потом моральный крах. Шерри закончила осмотр Грейс, дала ей стакан воды и солевой раствор. Потом она повернулась к Райану. — Раздевайся. Райан моргнул. — Простите? — Плечо. Бок. Рёбра. Или мне перечислить всё, что ты пытаешься держать на личном достоинстве? Грейс опустила глаза в стакан. Райан стянул футболку через голову и сел на край соседней кушетки. На плече уже проступила тяжёлая тень от ночной неподвижности и старой травмы, бок тянулся желтовато-синим пятном, свежая повязка держалась плохо. Шерри посмотрела на всё это. — Великолепно. — Я тоже рад вас видеть. — Молчи. Она подошла ближе, нажала пальцами у края плеча. Райан сжал челюсть. — Больно? — Нормально. Шерри нажала чуть точнее. Он резко вдохнул. — Вот это уже похоже на правду. Грейс подняла глаза. — Шерри. — Не переживай, я не сломаю врунишку. У меня сегодня утро для мелкой мести, не для крупной травматологии. Она стала фиксировать ему плечо: лента, мягкая поддержка, проверка подвижности. Движения были быстрые, уверенные. Райан сидел спокойно, но по напряжению спины было видно, что ночь на кровати, где он изображал одновременно стену, кресло и систему отопления, обошлась не бесплатно. Шерри обошла его сбоку и остановилась. На Райане следов оказалось куда больше, чем она ожидала. Царапины на предплечье. След зубов у основания большого пальца. Ещё один — ниже, у запястья. На плече темнел неровный отпечаток губ, на ключице — второй, совсем свежий. У ребра кожа была краснее от пальцев. Шея пестрела всеми оттенками синего. Шерри посмотрела на всё это молча. Потом на Грейс. Потом снова на Райана. — Вы случайно не подрались? Райан кашлянул. Очень неудачно. Грейс закрыла глаза. — Я спрашиваю как врач, — уточнила Шерри. — У меня тут пациент с плечом, боком и таким количеством бытового насилия, что протокол сам просит отдельную вкладку. — Нет, — сказал Райан. — Не подрались? — Не подрались. — Уверен? Он посмотрел на собственное предплечье. На след зубов. Потом, уже совершенно зря, улыбнулся краем рта. — Я бы с удовольствием сфотографировал эти побои на память, но подозреваю, вы не одобрите. Пауза. Грейс уткнулась взглядом в стакан. Шерри медленно подняла глаза на Райана. — Коллинз. — Да? — Вы сейчас правда решили умереть счастливым? — Я рассматриваю такой вариант. — Рассматривай молча. — Принял. Шерри вернулась к его плечу и потянула фиксирующую ленту сильнее, чем требовалось. Райан тихо выругался. — Ой, — сказала Шерри без малейшего раскаяния. — Рука дрогнула. — Доктор Биркин. — Что? Механизм травмы добровольный. Я просто уточняю степень добровольности. Грейс не выдержала и коротко рассмеялась. Смех вышел слабым, но настоящим. Райан посмотрел на неё. Сразу. Не скрывая облегчения. Шерри закончила фиксацию, проверила, как держится плечо, и щёлкнула пальцем по краю повязки. — Сегодня без подвигов. — Я не планировал. Она отошла к столу, взяла новый пластырь и бросила ему. — Царапины обработаешь сам. Я не участвую в реконструкции вашей ночной карты перемещений. Грейс покраснела. Шерри выдохнула с легкой улыбкой. — Ты лучше, чем вчера. Эта фраза легла мягче, чем ожидалось. Райан перестал улыбаться. Грейс посмотрела на Шерри. — Правда? Райан тихо сказал: — Я горжусь вкладом в стабилизацию пациента. Шерри повернулась к нему. — Ещё одно слово, и я внесу тебя в план питания Редфилда как источник белка. — Молчу. — Наконец-то симптом выздоровления. Грейс снова улыбнулась. Шерри отвернулась к планшету, чтобы не улыбнуться в ответ. — Ладно. Слушайте оба. Сегодня вы не героические, не полезные, не незаменимые. Она отдыхает. Ты не таскаешь ничего тяжелее собственного хорошего настроения и кофе для меня. В аналитический блок оба входите только после еды и только если я разрешу. Райан поднял руку. — Вопрос. — Нет. — Я ещё не спросил. — Это и спасло тебя. Грейс допила воду. Поставила стакан на стол. — Шерри. — Что? — Спасибо. На этот раз Шерри не нашла остроты сразу. Пауза вышла короткой, но все её услышали. Шерри резко выдохнула. — Всё. Сентиментальность закончилась. Коллинз, футболку надень. У нас медицинское учреждение, а не новогодний календарь для административного и медицинского блоков. Райан взял футболку. — Зря. Они бы оценили. — Я знаю. Поэтому быстро. В аналитический блок их пустили не сразу. Шерри сначала заставила обоих поесть. Не “перекусить”, не “взять что-нибудь с собой”, а сесть в малой кухне под её личным надзором и съесть нормальную еду. Грейс — овсянку, яйцо и половину тоста. Райан — всё, что ему поставили, с видом человека, который понял: спорить с Биркин до десяти утра опаснее, чем входить в тёмный сектор без фонаря. — Ещё воду, — сказала Шерри. Грейс взяла стакан. Райан тоже. — Я не пациент. — Сегодня все пациенты. После этого Шерри наконец разрешила им идти. Не потому что была довольна. Потому что у Грейс появился цвет в лице, а Райан перестал выглядеть так, будто его можно сложить пополам одним неудачным взглядом. Отравленная токсинами и безответно влюбленный калека. Идеально. 2 В аналитическом блоке уже были Марк и Нолан. Марк стоял у центрального стола, просматривая сводку по архивным слоям. Нолан сидел за боковым терминалом, рукава рубашки закатаны, волосы чуть растрёпаны, рядом остывал кофе, к которому он почти не прикасался. Оба подняли глаза одновременно. Сначала на Грейс. Потом на Райана. Потом — почти безупречно — обратно к экранам. — Утро, — сказал Райан. Марк кивнул. — Живы? — В общих чертах. — Для этого места уже приличный результат. Нолан посмотрел на Грейс чуть дольше. C любопытством. Как человек, который сравнивает живое лицо с цифрами, присланными медблоком, и не доверяет ни первому, ни вторым. Грейс села за терминал. — Если вы уже прочитали мой допуск к работе, Кросс, можно не изображать деликатность. Она вам не идёт. — Я не изображаю деликатность, — сказал Нолан. — Я выбираю, какую часть информации лучше не произносить при докторе Биркин. Шерри повернула голову. — Разумный скачок развития. Подозрительный, но разумный. — Давление среды, — ответил Нолан. — И угроза физической расправы. — Не льстите себе. Пока только профессиональное раздражение. Райан сел не рядом с Грейс вплотную, а сбоку. Достаточно близко, чтобы она видела его краем зрения. Достаточно далеко, чтобы никто не мог назвать это демонстрацией. Это расстояние было хуже касания. Оно всё помнило. Грейс открыла файл. Слой по маршрутизации ELPIS загрузился медленно, с серыми провалами и повреждёнными отметками. Ночью Нолан и Марк вытащили из старой базы несколько связок, но массив оставался рваным: временное хранение, стабилизация, транспортный коридор, закрытый код. Грейс провела пальцем по линии. — Этот узел повторяется. Марк подошёл ближе. — В разных годах? — Да. Но названия менялись. Сначала “приёмный блок”, потом “медицинское хранение”, потом “ресурсная камера”. Райан поднял глаза. — Слова становятся хуже по мере того, как люди пытаются звучать аккуратнее. — Именно, — сказала Грейс. Нолан вывел рядом старую таблицу. — Здесь совпадение с тремя контейнерными окнами. Шерри посмотрела на него. — Вы это нашли ночью? — Сегодня ночью. — Вы спали? Нолан не сразу ответил. — В пределах философского допуска. — То есть нет. — Я сидел. Это уже лучше, чем некоторые формы самоуничтожения. Марк сухо сказал: — Он хотя бы не перестал драться с персоналом. Райан поднял бровь. — Низкая планка, но приятно быть в сравнении. Грейс не улыбнулась. Взгляд уже ушёл в таблицу. — Это не контейнеры. Шерри сразу напряглась. — Грейс. — Я смотрю. — Это обычно говорят перед тем, как перестают просто смотреть. Грейс увеличила фрагмент. — Контейнерные окна короче. Здесь промежуток слишком большой. Если транспортировка занимала столько времени, объект должен был быть живым. Или нестабильным. Райан перестал двигаться. Марк поставил ладонь на край стола. — Образцы? — Возможно. — Носители? — спросил Нолан. Грейс не ответила сразу. На экране старые строки лежали ровно, почти невинно. Грязь в таких документах всегда была аккуратной. Чистые колонки. Сухие коды. Никакой крови, никаких лиц, никаких рук, которые потом дрожат над стаканом воды. — Или промежуточные носители, — сказала она. — Не итоговые. Те, кого нужно было довезти в основной блок до распада фазы. — Название основного блока есть? — спросил Марк. — Нет. Только код. — Покажите. Грейс выделила строку. Старый повреждённый набор символов лёг на экран. Нолан наклонился ближе. — Это не объектный номер. — Нет, — сказала Грейс. — Это маршрутный ключ. Пауза. Она увеличила строку ещё раз. — И он не федеральный. Марк посмотрел на неё. — Частный контур? — Похоже. Райан медленно откинулся на спинку кресла. Лицо стало жёстче. — Значит, кто-то продолжал работать не только под старым прикрытием. Грейс смотрела на код. Её мутило уже от узнавания. — Кто-то продолжает. В комнате стало тихо. Шерри первой опустила взгляд к часам. 3 Нолан поднял глаза от журнала доступа. — У нас проблема. Все повернулись. Он вывел на центральный экран связку запросов. Никаких имён. Никаких грубых следов. Только три сухие строки, спрятанные внутри служебного шума: техническая сверка, логистический проход, промежуточный токен. Слишком чисто, аккуратно. Марк подошёл ближе. — Когда? — Трижды за последние двое суток. Не из аналитического блока. Шерри выпрямилась. — Кто? — Если бы там было имя, я бы начал с него. Она посмотрела на него ядовито. — Кросс, сейчас не время демонстрировать, что вы умеете быть неприятным даже полезно. — Тогда коротко: кто-то не заходил в систему. Он обошёл дверь и проверил, куда ведёт коридор. Райан поднялся. — Роу? — Удобно, — сказал Марк. — Удобное иногда и есть правда. — Иногда. Но здесь правда слишком хорошо вымыта. Грейс смотрела на строки. Запросы не искали файл. Не поднимали архив. Не трогали имена. Они искали путь. И от этого стало холоднее, чем от слова “крот”. — Это не обязательно человек внутри, — сказала она. Шерри сразу повернула голову. — Не начинай защищать неизвестного предателя. У меня на это сегодня нет крови в организме. — Я не защищаю. Я смотрю на форму. Если бы ему нужны были материалы, он бы шёл к архиву. Здесь проверяли маршрут. Нолан кивнул. — Да. Не “что лежит”. А “куда можно провести”. В комнате стало тихо. Райан медленно выдохнул. — Живой груз? Никто не ответил сразу. Марк уже набирал запрос. — Закрываем промежуточные токены. — Нет, — сказал Нолан. Марк посмотрел на него. Нолан выдержал взгляд. — Если перекрыть всё сразу, он поймёт. И уйдёт туда, где мы его больше не увидим. Шерри сжала планшет. — “Он”? — Или она. Или группа. Мне всё равно, пока оно оставляет следы. Грейс снова посмотрела на экран. Маршрут. Не файл. Не данные. Дорога. Тело узнало угрозу раньше головы. Под рёбрами стало пусто, будто кто-то открыл люк под ногами. Шерри поставила стакан ближе к её руке. — Пей. На этот раз Грейс не спорила. Марк говорил уже по закрытому каналу, коротко и сухо. Нолан копировал журналы, ставил тихие метки, разводил ложные окна так, чтобы на той стороне увидели не блокировку, а обычный сбой. 5 После этого восстановительная неделя окончательно перестала быть восстановительной. На бумаге Грейс всё ещё числилась в щадящем режиме. На практике её посадили в центре аналитического блока, убрали прямые допуски, поставили воду, солевой раствор, плед и один терминал с урезанным просмотром. Получилось не лечение. Осада. Марк выстроил работу в два слоя. Верхний — официальный: логистика, сверки, окна вывоза, скучные формулировки, которые наверху любили за то, что в них не пахло кровью. Нижний — настоящий: кто-то искал маршрут. Нолан работал почти молча. Иногда поднимал глаза на Шерри, если в строке появлялось что-то медицинское. Иногда сам убирал лишнее до того, как она успевала открыть рот. Шерри замечала. Делала вид, что нет. У неё не было сил ненавидеть человека, который на этот раз оказался полезен раньше, чем вреден. — Токен не живой, — сказал Нолан ближе к полудню. Марк подошёл к его терминалу. — Оболочка? — Да. Чужой промежуточный доступ. Без прямого входа. Кто-то взял чужую дверь и оставил её выглядеть закрытой. — Роу? — спросил Райан. — Роу выглядит так, будто его специально поставили под лампу, — сказал Нолан. Райан скрестил руки на груди. — Иногда человек под лампой и есть тот, кто нам нужен. — Иногда. Поэтому я не предлагаю его отпускать. Я предлагаю не считать, что мир стал проще от одного удобного имени. Шерри сухо сказала: — Как трогательно. Кросс верит в сложность зла. — Я верю в ленивых исполнителей и аккуратных заказчиков. Первые пачкают руки. Вторые оставляют подписи чужими. Грейс сидела очень прямо. Слишком прямо. Райан видел это боковым зрением. Как она держит плечи, как пальцы иногда уходят под край рукава к повязке, как взгляд цепляется за строки, будто если отпустить, рухнет не файл, а она сама. — Первый запрос был после закрытия B-сектора, — сказал Нолан. — Второй ночью, во время синхронизации контейнеров. Третий — сегодня утром. Шерри подняла голову. — Сегодня утром когда? Нолан не сразу ответил. И этого хватило. — Через восемнадцать минут после медуведомления, — сказал он. В комнате стало тише. Шерри очень медленно поставила стакан на стол. — После моего уведомления? — После уведомления медблока о приостановке расширенных заборов. — Этот канал закрытый. — Закрытые каналы тоже кто-то открывает. Марк посмотрел на экран. — Получатели? Нолан вывел короткий список. Шерри. Марк. Медицинский надзор. Мейсон. Имя легло в строку слишком спокойно. Грейс почувствовала, как Райан за её спиной перестал двигаться. — Это мог быть автоматический триггер, — сказал Марк. Шерри повернулась к нему. — Не защищай совпадение раньше времени. — Я не защищаю. Я не хочу повесить дело на первого, кто оказался в списке. — А я не хочу, чтобы моё уведомление использовали как звонок к ужину. Нолан тихо сказал: — Они не искали вас. Не напрямую. Они проверили, что изменилось после остановки заборов. Грейс посмотрела на маршрутный ключ. — Значит, моё состояние для них не медицинское событие. Райан ответил вместо всех: — Операционное. Слово получилось грязным. Точным. Шерри закрыла глаза на секунду. — Я ненавижу, когда вы все правы одновременно. Марк открыл закрытый канал. — Мейсона на линию. Без общей рассылки. Нолан быстро собрал журналы в один пакет и убрал из него всё лишнее. Не подчистил. Отсек шум. Оставил только то, что нельзя было назвать паникой. Шерри села рядом с Грейс. Не касаясь. Ближе обычного. — Ты сейчас не полезешь глубже. — Я уже вижу. Через пять минут Артур Мейсон вышел на закрытый экран. Холодное лицо. Белая рубашка. Глаза человека, который устал давно, но не считал это уважительной причиной говорить мягче. — Докладывайте. Марк говорил первым: маршрутный ключ, три запроса, промежуточный токен, совпадение с медицинским уведомлением, возможное использование чужого доступа. Мейсон слушал неподвижно. Слишком неподвижно, подумала Грейс. Не как человек, который впервые слышит плохую новость. Скорее как человек, который проверяет, насколько близко другие подошли к тому, что он уже знал. — Кросс? — сказал он. Нолан поднял глаза. — Прямого входа нет. След вычищен. Роу выглядит очевидным носителем доступа, но не обязательно пользователем. — Ваш вывод? — Кто-то проверял не материалы. Маршрутные возможности. — Медицинское уведомление могло быть триггером? Шерри ответила раньше Нолана: — Могло. — Вы уверены? — Нет. Я не продаю уверенность там, где есть только грязные совпадения. Мейсон не изменился в лице. — Значит, проверяем совпадения. — И закрываем окна к Эмили, — сказала Шерри. Грейс застыла. Совсем чуть-чуть. Но Райан увидел. Марк тоже. Мейсон ответил слишком быстро: — Они уже закрыты. Пауза вышла короткой. Острой. Шерри медленно вдохнула. — Уже? — До завершения внутренней проверки. Доступ оставлен только медицинскому персоналу по утверждённому списку. — То есть мне. — На данный момент — да. Грейс молчала. Рука на краю стола сжалась сама. Не от страха даже. От того, как быстро чужие люди умели закрывать двери между ней и Эмили, называя это защитой. — Она ребёнок, — сказала Шерри. — Именно поэтому доступ закрыт. — Не смейте продавать мне это как заботу. Мейсон посмотрел на неё без злости. — Я продаю вам это как контроль ущерба. Забота не входит в мой допуск. Райан чуть подался вперёд. — Удобная формулировка. Мейсон перевёл взгляд на него. — Удобные формулировки часто переживают неудобных людей, мистер Коллинз. Марк тихо сказал: — Артур. Они обменялись взглядом. Старым. Тяжёлым. Не для этой комнаты. Грейс поняла: Марк не удивлён. Не полностью. Он не знал всего, но знал достаточно, чтобы не назвать это невозможным. — Роу не трогать напрямую, — сказал Мейсон. — Мягкое наблюдение. Ложные окна через Кросса. Медицинские уведомления — через Биркин и меня. Все маршрутные запросы дублировать Хеилу. Шерри нахмурилась. — Через вас? — Да. — После того как запрос сработал на медицинском уведомлении? — Именно поэтому. — Или именно так это и продолжит работать. Впервые за разговор Мейсон чуть задержал взгляд. — Осторожнее, доктор Биркин. — Я сегодня очень осторожна. Поэтому всё ещё разговариваю словами. Нолан опустил глаза к экрану. Почти незаметно сохранил новый список маршрутизации. Грейс вдруг заговорила сама: — Мне нужен доступ к исходной матрице. Шерри закрыла глаза. — Грейс. — Не полный. Урезанный. Через локальную копию. Если они ищут маршрут, а не файлы, документы пока безопаснее перемещений. Нолан посмотрел на неё с явным интересом. Мейсон — без всякого. — Нет. — Вы даже не спросили зачем. — Потому что знаю. Грейс держала спину прямо. — Тогда вы знаете, что без этого я останусь активом. Шерри сжала планшет так, что побелели костяшки. Мейсон смотрел на Грейс долго. — Вы останетесь активом в любом случае, мисс Эшкрофт. Вопрос только в том, насколько хорошо ваши союзники умеют торговаться. Тишина стала жёсткой. — Мне нужно видеть Эмили, — сказала она. — Нет. Слишком быстро. — До завершения внутренней проверки все контакты с Эмили ограничены. Включая Эшкрофт. Включая неэкстренные визиты медицинского персонала вне графика. Шерри побледнела от злости. — Она ребёнок, Артур. — Именно поэтому я не позволю использовать её как эмоциональный проход. Грейс не сказала ничего. Не потому что выдержала. Потому что внутри на секунду стало нечем говорить. Райан сделал шаг ближе, но не коснулся её. Экран погас. В комнате никто сразу не заговорил. Потом Шерри очень аккуратно положила планшет на стол. — Я сейчас не буду говорить то, за что меня снимут с допуска. — Разумно, — сказал Марк. — Не помогайте. — Не буду. Грейс смотрела на погасший экран. — Тогда дайте мне работать. — Нет, — сказала Шерри. — Шерри. — Я сказала нет. Ты сидишь здесь с документами. Никаких маршрутов. Никаких проверок. Никакого “я только посмотрю”. — Я не выдержу сидеть. — Выдержишь. — Откуда ты знаешь? Шерри посмотрела на неё. И голос стал тише. — Потому что мы будем сидеть рядом. Грейс не нашла ответа. 6 Вечером Шерри забрала Грейс к себе. Она остановилась у двери её комнаты, посмотрела на бледное лицо, на застёгнутый кардиган, на руку, которой Грейс держалась за косяк чуть дольше, чем требовалось, и сказала: — Сегодня спишь у меня. Грейс моргнула. — Шерри. — Это не приглашение на девичник. Не оживляйся. Грейс хотела ответить, но сил на сопротивление уже не осталось. Шерри увидела это сразу; лицо у неё стало суше, почти злым, хотя злость была направлена не на Грейс, а на всё, что довело её до такого края. — Пошли. Комната у Шерри была маленькая, служебная, почти такая же безличная, как остальные жилые блоки, но всё равно жила иначе. На стуле лежала домашняя футболка, брошенная после душа. На тумбе стояла кружка с остывшим чаем. У стены теснились медицинские файлы, планшет, зарядки, коробка с пластырями, пачка мятных леденцов. На подоконнике лежала мягкая резинка для волос и маленькая фигурка динозавра, странно уцелевшая среди допусков, стерильных салфеток и чужих смен. Грейс остановилась у двери. — У тебя есть динозавр. Шерри бросила взгляд на подоконник. — Это не мой. — А чей? — Теперь, видимо, ничей. Он пережил три переезда, две операции и одного федерального идиота, который пытался использовать его как держатель для пропуска. Грейс слабо улыбнулась. Шерри сделала вид, что заметила только беспорядок. Сняла с кровати папки, переложила планшет на тумбу, сбросила подушку ближе к стене и достала из шкафа вторую футболку с мягкими спортивными штанами. — Держи. — У тебя есть гостевой фонд? — У меня есть привычка готовиться чужим ночёвкам без сменной одежды. — Звучит тревожно. — Это военная база. Здесь всё звучит тревожно, если подумать дольше трёх секунд. Они переоделись по очереди. Шерри быстро, без стеснения, в старую серую футболку и пижамные штаны, растянутые на коленях. Без бейджа, без планшета в руках, без медицинско-координаторской брони, в которой последние недели держала базу за горло. Домашняя, усталая, моложе и старше одновременно. Грейс двигалась медленнее: сняла водолазку, кардиган, аккуратно сложила вещи на стул, надела футболку, слишком свободную в плечах, и штаны, которые пришлось затянуть сильнее. В ванной они оказались вдвоём перед узким зеркалом: две женщины с плохим цветом лица, синяками под глазами и зубными щётками в руках. — Не смотри так трагично, — сказала Шерри, выдавливая пасту. — Это не ритуал перехода. — У тебя новые щётки лежат? — Я работаю с людьми, которые считают нормальным не спать сорок часов и пить кофе из чужой кружки. Конечно, у меня лежат новые щётки. Грейс тихо усмехнулась. Они почистили зубы почти молча. Шерри умывалась холодной водой долго, будто пыталась смыть с лица весь день. Грейс стояла рядом, опираясь бедром о край раковины, и впервые за вечер выглядела не пациентом, а человеком в чужой ванной, которому дали пижаму и место на кровати. Простота этого жеста оказалась опасной: слишком домашней, слишком близкой к нормальной жизни. — Не начинай думать, — сказала Шерри, заметив её взгляд в зеркало. — Поздно. — Тогда думай тише. У меня соседи. В комнате Шерри выключила верхний свет и оставила только маленькую лампу у кровати. Тёплое пятно легло на край одеяла, на её колени, на руку Грейс поверх простыни. — Музыку включу. — Зачем? — Чтобы не слушать, как база притворяется живым организмом. Она открыла старый плейлист на телефоне. Первая песня оказалась слишком бодрой, с дешёвым басом и наглой синтетикой. Шерри поморщилась. — Господи. Кто это сюда добавил? — Ты? — Я в суде буду отрицать. Вторая песня была тихой: гитара, хриплый женский голос, старое качество записи, будто её когда-то скачали с чужого диска и забыли удалить. — Вот это лучше, — сказала Грейс. — Это ужасно. — Тогда почему оставила? — Потому что у меня сложные и давние отношения с ужасным. Грейс снова усмехнулась. Шерри легла рядом поверх одеяла, сначала на спину. Между ними оставалось расстояние в ладонь, почти официальное. Две взрослые женщины: одна пыталась не развалиться, вторая делала вид, что умеет это предотвращать. За стеной кто-то прошёл по коридору, далеко щёлкнула дверь, вентиляция глухо тянула воздух по базе. — Ты слишком стараешься выглядеть отдыхающей, — сказала Шерри. — А ты слишком стараешься выглядеть спокойной. — У меня хотя бы есть медицинское образование. — Нолан бы оценил аргумент. Шерри фыркнула. Пауза стала мягче. Потом музыка сменилась на старую поп-песню, слишком лёгкую для этой комнаты, для закрытых допусков и ночных сообщений, на которые никто не отвечал правильно. Шерри потянулась выключить, но Грейс попросила оставить. Припев оказался ужасным: сладким, прямым, почти неприличным в своей уверенности, что любовь проста и ей достаточно дать попытку. Грейс начала смеяться первой, тихо, в подушку. Шерри выдержала несколько секунд, потом тоже сорвалась на усталый смешок. — Не смей, — сказала она. — Я координирую операцию. — Очень заметно. — Это терапевтическая музыка. — Для кого? — Для тех, кого уже нельзя спасти просто хорошей музыкой. Смех быстро стих, и сразу стало слышно, как Грейс устала. Она лежала на боку, лицом к Шерри. Глаза блестели от бессонницы, слабости и этих нескольких минут, когда ей позволили быть не задачей. Шерри протянула руку и остановилась на полпути, словно сама не знала, насколько это можно. Грейс посмотрела на её ладонь, потом сама переплела пальцы. Шерри сжала крепко, почти как фиксируют перелом. — Спи. — Не получится. — Получится. — Откуда ты знаешь? — Потому что я уже решила. Грейс закрыла глаза. — Ужасный аргумент. Шерри лежала рядом, с телефоном у подушки, с включённой тихой музыкой и рукой Грейс в своей ладони. Её большой палец иногда двигался по костяшке: коротко, едва заметно, как ритм, как проверка, что Грейс здесь. Та долго не засыпала. Дыхание выравнивалось, снова сбивалось, потом становилось ниже. В какой-то момент она почти открыла глаза, будто хотела извиниться или поблагодарить, но Шерри сказала: — Если сейчас начнёшь благодарить, я включу предыдущий трек на повтор. Грейс тихо выдохнула. — Жестоко. — Да. Я в отчаянии. Под утро музыка давно закончилась, телефон погас, лампа всё ещё горела слабым пятном у края кровати. Грейс спала неровно, неглубоко, но спала. Шерри лежала рядом почти без движения, хотя рука затекла, а шея болела от неудобной подушки. Она слушала её дыхание, пока где-то между четвёртым и пятым часом усталость всё-таки взяла своё. 7 Грейс проснулась не от будильника. От тошноты. Сначала она открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится: низкий шкаф напротив, телефон на тумбе, серое пятно футболки на стуле, маленький динозавр на подоконнике. Шерри спала рядом на боку, всё ещё держа её за руку. Без привычной собранности лицо стало младше и тяжелее: тени под глазами, приоткрытая ладонь, усталость до костей. Потом желудок сжался. Грейс осторожно высвободила пальцы, села, зажала рот ладонью и почти бесшумно добежала до ванной. Шерри проснулась сразу, без постепенности, как человек, которого жизнь слишком долго учила не спать глубоко. — Грейс? В ванной уже шумела вода. Шерри подошла к двери и остановилась рядом. — Открыто? Изнутри коротко: — Да. Грейс сидела на полу у раковины, бледная, с мокрыми губами и волосами, убранными назад дрожащей рукой. Её стошнило немного, но тело после этого выглядело так, будто его вывернули и кое-как оставили обратно. Шерри присела рядом. Грейс закрыла глаза. — Последние дни чаще. Шерри выругалась тихо, почти под нос. Потом встала, налила воды, намочила маленькое полотенце, дала ей прополоскать рот и протёрла щёку, шею, край подбородка. Движения были деловые, но в этой деловитости держалась злость: на протоколы, на подписи, на аккуратные формулировки, которыми живое тело доводили до состояния отчёта. — Это не только недосып, — сказала Грейс. — Я знаю. — И не только Леон. Шерри посмотрела на неё. — Я знаю. Грейс кивнула. Ей нужно было именно это: чтобы кто-то не сделал вид, будто её ломает одна тоска по мужчине. Тоска была. Леон вынимал тепло из живой связи аккуратно, по миллиметру, с видом человека, который называл трусость заботой. Но тело рушилось не только от этого. Тело было отравлено. Месяцы маркеров, расширенных заборов, токсичных мутагенных сверок, препаратов для реакции матрицы, чужих протоколов и слишком частых проб не исчезали из организма от четырёх часов сна, стакана воды и принудительного завтрака. Теперь, когда ей дали немного еды, жидкости и покоя, всё накопленное начало выходить грязно и неровно: через тошноту, слабость, пот, металлический вкус во рту, резкие провалы давления, когда комната становилась плоской. Шерри понимала это слишком хорошо. Поэтому злилась сильнее. — Мне нужно работать. — Тебе нужно пить воду маленькими глотками и ненавидеть ситуацию горизонтально. — Я могу делать это за терминалом. — Ты можешь получить по голове подушкой. Грейс слабо усмехнулась, почти против воли. — Вот, — сказала Шерри. — Токсичная реакция на угрозы сохранена. Будем считать это хорошим признаком. Она помогла ей подняться: дала руку и подождала, пока Грейс сама найдёт равновесие. Потом довела до кровати, посадила, сунула в руки стакан воды и маленькую упаковку солевого раствора. — Пьёшь. Потом лежишь. Потом я решу, насколько ты похожа на участника операции, а не на плохо закреплённый биоматериал. — Ты обещала меньше плохих сравнений. — Я обещала меньше? Это было неосторожно с твоей стороны — верить мне утром. Грейс сделала глоток, потом второй. Лицо всё ещё было серым, но в глазах появилось раздражение, живое и упрямое. Шерри написала Марку: Грейс до обеда у меня. Интоксикация. Тошнота. Давление проверить позже. Аналитику не давать. Ответ пришёл почти сразу: Принял. Райана предупредить? Шерри посмотрела на Грейс. Та отвернулась к окну. — Позже, — сказала Шерри и набрала: Без паники. Марк ответил: Попробую. Шерри хмыкнула. — Оптимист. — Марк? — У него редкая форма оптимизма. Он формулирует её так, будто уже принял худшее как исход. Грейс тихо улыбнулась в стакан, потом снова поморщилась. Шерри села рядом, забрала пустую упаковку раствора и включила на телефоне какой-то подкаст. — Спи ещё. — Я не хочу. — Я тоже много чего не хочу. Например, убивать людей до завтрака. — А после? — Посмотрим по анализам. Грейс легла обратно. На этот раз спорить не стала. Шерри села на край кровати и снова дала ей руку, будто это была уже не нежность, а процедура: пальцы в ладонь, давление живого на живое, минимальный контроль, которому не требовался допуск. Через несколько минут дыхание Грейс стало ровнее. До сна было ещё далеко, но тело хотя бы перестало сопротивляться каждой секунде. 8 В это же утро Леон сидел в чужом переговорном блоке за триста километров от базы и слушал, как ему вежливо объясняют цену Грейс Эшкрофт. Практическую. Коммерческую. Военную. О человеческой никто за столом не говорил. Напротив сидели двое: мужчина в безупречном тёмном костюме и женщина с тонкой папкой, в которой страницы были разложены так аккуратно, будто порядок бумаги мог отменить то, что на них написано. На столе стояла вода в стеклянном графине. Ни кофе, ни следов бессонницы, ни лишних жестов. Люди, которые продают чужую кровь, редко выглядят грязно. Леон стоял за Грейс уже третью неделю. Не словами “она мне нужна”, а через допуски, старые долги, закрытые операции, имена людей, предпочитавших не вспоминать, сколько раз Кеннеди вытаскивал их решения из огня. Свобода Грейс. Снятие активного статуса. Минимизация программы. Отдельный гражданский контур для Эмили. Каждый пункт возвращали к нему с холодной аккуратностью. — Активный статус Эшкрофт не может быть пересмотрен до завершения текущей фазы, — сказала женщина. — Текущая фаза убивает её. Мужчина в костюме посмотрел в документ. — Темп процедур скорректирован. — Я спросил не о темпе. — Тогда формулируйте точнее. Леон посмотрел на него долго. — Она не ресурс. Пауза вышла почти вежливой. — В вашем положении, агент Кеннеди, я бы выбирал слова осторожнее. Леон усмехнулся без звука. — В моём положении обычно выбирают калибр. Женщина закрыла папку. — Угрозы не ускорят процесс. — А процесс ускорит что-нибудь, кроме её смерти? — Вы драматизируете. Он наклонился чуть вперёд. Совсем немного. — Я видел людей после ваших “умеренных нагрузок”. — Не наших, — сказал мужчина. Вот оно. Леон зацепился за эту маленькую поправку, сухую и быструю. — Чьих? Мужчина посмотрел на женщину, та — в папку, хотя нужной страницы там уже не было. — Речь идёт о межведомственном контуре. — Удобное слово для тех, кто хочет остаться без подписи. — Агент Кеннеди. — Назовите владельца контура. — У вас нет допуска. — Зато у Грейс есть вены, которые вы продолжаете считать общим имуществом. Пауза стала жёстче. Женщина открыла другую папку. — ELPIS больше не рассматривается исключительно как архивный риск. Программа обладает прикладным потенциалом: контролируемое временное усиление, стабилизация функций после обращения, регенеративные протоколы, адаптивная терапия. — И солдаты, которых можно ломать дважды. Она промолчала. Мужчина сказал: — Вы слишком долго работали в поле. Это мешает вам видеть масштаб. Леон посмотрел на его чистые манжеты. — Масштаб я как раз видел. Обычно он пахнет хуже. Грейс была для них удачным кейсом. Матрица линии без выраженной мутации. Рядом — Эмили, ребёнок с обращённой мутацией и сохранённым развитием. До и после. Источник и подтверждение. Живая связка, которую никто наверху уже не собирался отпускать только потому, что Леон Кеннеди внезапно вспомнил, как выглядит совесть. — Гражданский контур для Эмили, — сказал он. — Отдельная защита. Без привязки к статусу Эшкрофт. Женщина ответила сразу: — Невозможно на текущем этапе. — Почему? — Связка представляет исследовательскую ценность. Леон почувствовал, как в нём что-то тихо и точно встало на место. Не злость. Злость была проще. Это было холоднее. — Повторите. Она поняла ошибку поздно. Мужчина вмешался: — Речь о медицинской связке данных. — Конечно. — Агент Кеннеди, вы пришли торговаться. Торг требует трезвости. — Я трезв. — Тогда вы понимаете, что без альтернативной матрицы статус Эшкрофт не будет снят. — Вы хотите замену. — Мы хотим подтверждение устойчивости результатов. — На ком? Молчание. Леон медленно откинулся на спинку кресла. — На ком? Женщина сложила руки поверх папки. — Это не предмет сегодняшнего разговора. — Для меня как раз предмет. — Для вас сегодня есть только один реальный результат, — сказал мужчина. — Частичная корректировка процедур. Внешняя медицинская экспертиза после завершения активного этапа. Возврат к вопросу о статусе при наличии подтверждающей альтернативной матрицы. Красивые слова. Удобные. Мёртвые. Леон смотрел на них и понимал: они дают ему не свободу для Грейс, а время, в течение которого её можно будет удерживать законнее. — Мейсон в курсе этой формулировки? — спросил он. Они переглянулись на долю секунды. Достаточно. — Мистер Мейсон курирует внутреннюю безопасность контура, — сказала женщина. — Я спросил не это. — Тогда формулируйте точнее, агент Кеннеди. Теперь он почти улыбнулся. — Он знает, что Эшкрофт остаётся активом в любом случае? Мужчина закрыл папку. — Мы закончили. Леон вышел через сорок минут с пустыми руками. Формально — не совсем. Ему дали обещание пересмотреть часть процедур, допустить внешнюю медицинскую экспертизу после закрытия активного этапа, вернуться к вопросу статуса Эшкрофт при наличии альтернативной матрицы. Бумага была составлена так, что любой юрист назвал бы её шагом вперёд. Любой врач, видевший Грейс утром, назвал бы её отсрочкой. На улице шёл мелкий дождь. Леон сел в машину и долго не заводил двигатель. Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вверх. В открытом диалоге с Грейс висело его последнее сообщение. Береги себя. Две короткие строки, за которыми он спрятал страх, переговоры, горячие точки, чужие кабинеты, бессилие и нежность, которая каждый раз делала из него худшую версию спасателя. Он мог написать ей. Мог позвонить. Мог вернуться ночью на базу, войти в её комнату и сказать хоть что-нибудь честное: что скучает, что хочет, что пытается, что боится смотреть, как она ломается рядом с ним. Вечером четвёртого дня Шерри увидела новое сообщение на экране Грейс раньше, чем та успела перевернуть телефон. Ещё несколько дней. Не жди. Береги себя. Грейс смотрела на эти слова слишком спокойно. Шерри поставила чашку на стол. — Дай телефон. — Я не буду ему писать. — Я не об этом. Ты и так ему не пишешь. Идеальная девушка для идиота с травмой привязанности. Грейс закрыла экран и убрала телефон под папку. — Шерри. Не сейчас. Это прозвучало как край. Шерри сжала губы и кивнула. — Тогда сегодня ты снова у меня. Грейс спорить уже не стала, и именно это окончательно добило Шерри. Позже, когда Грейс уснула в её комнате быстрее обычного — без двух часов неподвижного смотрения в потолок, но всё равно плохо, с рукой на краю одеяла, будто даже во сне искала, за что удержаться, — Шерри вышла в коридор и набрала Леона. Он ответил на третьем гудке. — Шерри? Голос усталый, сухой, родной до ненависти. — Где ты? — В городе. — Прекрасно. Удобно быть подонком со своей квартирой. На том конце стало тихо. Леон даже не спросил, что случилось. — Она в порядке? Шерри коротко усмехнулась. — Серьёзно? Вот это первый вопрос? — Шерри. — Нет, Кеннеди. Сегодня ты меня дослушаешь. Он молчал. — У неё кровь не шла, — сказала Шерри. — Медблок отправлял запрос наверх, потому что забор стал невозможен. Её мутит от протоколов, от накопленной дряни, от того, чем её кормили под видом допустимой нагрузки. Она спит у меня, у Райана, в медблоке — где угодно, только бы не одна, потому что одна она больше нормально не засыпает. Леон дышал слишком тихо. — Я пытаюсь… — Я знаю, что ты пытаешься. И мне плевать, потому что ты выбрал самый удобный способ мучиться: где-то там, с работой, горячими точками и лицом героя, который якобы спасает её издалека. — Это не так. — Тогда как? Он не ответил. Шерри сжала телефон. — Райан сидел с ней не одну ночь, потому что ты решил, что исчезнуть — значит не ранить. Я держу её за руку, пока она засыпает. Марк режет графики. Даже Нолан, чёрт его побери, таскает чай и учится быть человеком быстрее, чем ты. На том конце что-то тихо стукнуло. — Не используй Райана, — сказал Леон глухо. Шерри улыбнулась зло. — Ревнуешь? Я не использую его. Он был рядом. Это факт. Тебе от него больно? Отлично. Хоть что-то дошло. — Я не хотел ей вредить. — Последствия считаются не по намерениям. Ты взрослый мужчина, Леон. Он молчал долго. — Я приеду. — Ты должен был приехать две недели назад. — Знаю. — Узнаешь, когда увидишь её. Шерри отключила звонок первой. Потом вернулась в комнату, села рядом с Грейс и накрыла её пальцы своими. — Наш дорогой подонок едет, — сказала она очень тихо. Грейс не проснулась. Леон приехал ближе к рассвету. Машина остановилась у служебного въезда в мокром сером свете, когда база только начинала просыпаться. Дежурный увидел пропуск, лицо, повязку на руке, слишком спокойные глаза и молча открыл шлагбаум. Леон заглушил двигатель не сразу. На пассажирском сиденье лежала нераскрытая пачка сигарет, купленная на заправке по дороге. Десять лет привычки не курить, и всё равно рука потянулась к полке: телу понадобилось что-то старое, вредное, понятное. Не помогло. На экране телефона висел последний вызов Шерри, ниже — непрочитанное сообщение штаба, на фоне — открытый диалог с Грейс. Береги себя. Он убрал телефон в карман и вышел. В административном корпусе пахло кофе, антисептиком и старым ковролином. У двери жилого крыла стоял Марк: тёмная футболка под расстёгнутой курткой, планшет в руке, лицо человека, который давно перестал считать недосып событием. — Хеил. — Кеннеди. — Она у Шерри? — Спит. — Я не буду будить. — Правильно. Леон сжал пальцы в кармане. — Насколько плохо? Марк убрал планшет под мышку. — Если спрашиваешь медицински, Биркин скажет точнее. — Я спрашиваю не медицински. — Тогда плохо. Леон принял это молча. Короткое “плохо” от Марка оказалось тяжелее любой злости. — Она держалась, — сказал Марк. — Пока могла. — Это у неё неплохо получается. — Слишком хорошо. Поэтому вы и пропустили момент, когда надо было вернуться. Леон поднял глаза. Марк не отступил. — Райан здесь? — В нижнем крыле. Спит впервые за двое суток. Они с Шерри спят по очереди. Ревность шевельнулась низко, стыдно, живо. Райан был рядом. Райан держал её ночью. Райан знал график сна. Леон проглотил это почти зло. — Он сделал правильно, — сказал он. Марк отметил ответ. — Да. Из комнаты донёсся скрип кровати. Дверь открылась, и Шерри вышла в коридор босиком, в старой футболке и пижамных штанах, с таким лицом, будто могла без подготовки провести операцию, допрос и казнь. — Быстро. — Ехал ночью. — Вижу. Героически вспомнил дорогу. Марк тихо сказал: — Биркин. — Не надо, Хеил. Я почти разогрелась. Шерри подошла ближе к Леону. — Грейс спит у меня. В моей пижаме. После тошноты, провалов давления, воды, солевого раствора, яблок и упрямства. Хочешь ещё бытовых деталей? — Достаточно. — Тебе недостаточно. Она не спрашивала, где ты, не звонила, не требовала ответа. Просто перестала отвечать. Сидела за столом и смотрела в одну строку так, будто если тронуть — кожа останется на пальцах. У Леона дрогнула скула. — Единственное, что держит её на краю, — люди рядом. Если собираешься войти и снова сказать “береги себя”, оставайся в коридоре. — Не собираюсь. — Ты уже много чего не собирался. Он ничего не стал объяснять: ни переговоры, ни ELPIS, ни людей в костюмах, ни обещания без веса, ни то, как пытался купить ей свободу всем, что ещё стоило его имя. Всё это не отменяло факта: он мог вернуться раньше и не вернулся. Шерри посмотрела на него ещё несколько секунд. — Чудесно. Он молчит правильно. Ненавижу прогресс. Из комнаты донёсся сонный голос: — Шерри? Леон застыл. — Всё нормально, — сказала Шерри. — Ты с кем-то говоришь? Шерри открыла дверь шире. — С одним дураком. Леон увидел сначала тёплый свет лампы, смятое одеяло, телефон на тумбе, динозавра на подоконнике. Потом Грейс. Она сидела на краю кровати в чужой футболке, слишком свободной в плечах. Волосы растрёпаны после сна, лицо бледное, глаза ещё тяжёлые. Измученная, живая, собранная каким-то последним внутренним усилием, она смотрела на него сначала так, будто не поверила, а потом слишком спокойно. — Привет, Леон. Имя прозвучало мягко, без обвинения, и именно поэтому стало больно. Он сделал шаг внутрь и остановился у двери. — Привет. Гениально, Кеннеди. Вершина человеческой речи. — Я не хотел тебя будить. — Уже. Он сжал челюсть. — Я вернулся. Грейс смотрела прямо. В сонных глазах не было сцены, только усталое ожидание человека, которому уже больно надеяться. — Надолго? — Да. — Я не буду объяснять сейчас, — сказал он. — Ты устала. Любая причина сейчас будет звучать как просьба меня пожалеть. Грейс опустила взгляд на одеяло. — Я останусь на базе. — Работа? — Нет. Он сказал грубо, почти через зубы: — Ты. Шерри в дверях перестала дышать раздражением. Грейс смотрела на него долго, потом отвернулась к окну. — Я хочу спать. Леон кивнул и сразу отступил. Он не стал просить разговора, не подошёл ближе, не взял её за руку, хотя пальцы почти болели от желания. Просто освободил ей тишину. Это было его первое правильное движение за много дней. Шерри поправила одеяло и села рядом с Грейс. Леон смотрел на комнату, где без него уже научились держать её живой. Ревность поднялась снова, грязная и стыдная; он проглотил её. Права на неё не было. — Я буду снаружи, — сказал он. Грейс не ответила. В коридоре Марк спросил: — Курить будешь? — Нет. Шерри вышла через минуту и тихо закрыла дверь. — Она уснёт? — Вряд ли. Леон сел на пол у стены напротив двери. — Я посижу здесь. Шерри посмотрела на него. Злость в ней никуда не делась. Она любила Грейс через допуски, кровь, ночные дежурства, ругань и еду, которую заставляла доедать. Леона она тоже любила, что было неудобным знанием и плохо сочеталось с желанием врезать ему по лицу. Она видела, как он исчезал не просто в работу, как выбирал самые грязные выезды и горячие участки, потому что умел превращать боль в задачу. Понимала: он расплачивался так, как привык. Под злостью лежало сухое облегчение от того, что этот идиот всё-таки приехал целым. — Не вздумай уйти, пока она спит. — Не уйду. Шерри хотела сказать больше, но посмотрела на его лицо и передумала. Сейчас он принял бы каждое слово как очередной долг и снова попытался бы выдержать в одиночку. Она села рядом, через несколько секунд подвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Леон замер. Осторожно расслабил плечо под её весом. Шерри закрыла глаза на секунду. Это было не прощение и не оправдание. Просто они оба слишком давно жили после вещей, после которых положено становиться проще или мёртвым. Леон чуть опустил голову. — Я не справился. Шерри не стала смягчать. — Нет. Не справился. Потом добавила тише: — Теперь сиди. — Сижу. Она знала: для него это будет хуже боя. Остаться рядом с последствиями собственных решений. Восстановить разрушенный город после одной из его миссий. А не уехать на следующую. С девушкой, которой он сделал больно. С тем, что нельзя победить грубой силой. У него вообще были обычные отношения? — И если сбежишь, я тебя найду. Он не ответил. Марк молча ушёл к лифту, видимо, давать распоряжения, чтобы коридор не трогали без необходимости. Грейс всё это время не спала. Когда Шерри вернулась, она лежала на боку, лицом к стене, под одеялом до плеч. Дыхание было слишком ровным для сна. — Давно? — спросила Шерри. — Всё время. Шерри села на край кровати. Свет включать не стала. — Он сидит в коридоре. — Я знаю. — Слышала? — Да. Грейс повернула голову. Взгляд был пустой не от равнодушия, а от того, что всё сильное уже вышло раньше и оставило ровное место. — Мне пора. — Работать? — Да. Шерри долго смотрела на неё. Работа была не капризом и не героизмом. Это была доска под ногами, узкая, скользкая, но всё-таки доска. — Пять минут. Вода. Одежда. Потом идём. Грейс села медленно, переждала короткую слабость и выпила воду. Шерри достала ей водолазку, брюки, носки и отвернулась, давая одеться без лишнего наблюдения. Она не помогала без просьбы, просто стояла достаточно близко, чтобы успеть. — Я не могу лежать, — сказала Грейс тихо. Шерри не стала вытаскивать продолжение. Просто открыла дверь. Леон сидел у стены напротив. Поднял взгляд сразу, но не вскочил. Грейс остановилась на пороге: тёмная водолазка, убранные волосы, лицо бледное. Красивая. Леон поднялся медленно. Рёбра дали о себе знать; — Грейс. Она смотрела спокойно. — Мне пора. Он не спросил куда, не сказал “тебе нельзя”, не сделал бесполезного героического движения вперёд. — Я отвезу. — Не надо. Он принял отказ как рабочее условие. — Тогда пойду рядом. — Я не просила. — Знаю. Шерри смотрела на него: вот тут, Кеннеди, не испорти. Он не испортил. Просто отступил на полшага, освобождая коридор. Грейс прошла первой, медленно, с прямой спиной, которая стоила ей больше, чем она собиралась показывать. Шерри пошла рядом. Леон держался чуть позади и сбоку, на расстоянии, где мог успеть, если её поведёт, но не мог притвориться, что имеет право держать. В конце коридора включился дневной свет. Холодный, рабочий. Грейс не оглянулась. Пока это было всё, на что они оба были способны. И, к раздражающему ужасу Шерри, этого оказалось больше, чем вчера.