Гиперфиксация

«Рудо, известный стример, подозревается в накрутке ботов. Источники сообщают, что его недавний резкий скачок просмотров выглядит подозрительно. „Это те же схемы, что использовал Занка", — утверждает анонимный инсайдер. Рудо пока не комментирует обвинения, но его молчание лишь подливает масла в огонь». — StreamLeaks, утренний пост.

Занка.

Прошло несколько дней с тех пор, как он разорвал контракт с агентством. Дни эти слились в один бесконечный, но приятный поток: стримы, чат, донаты, снова стримы. Занка работал почти без выходных, потому что ему нравилось. Он чувствовал, что занимается именно тем, чем хочет. Он сам выбирал игры, сам решал, когда запускать трансляцию, сам общался с чатом так, как считал нужным. И это работало. Его онлайн держался на семи-восьми тысячах, почти столько же, сколько у Энджина. Но у Энджина онлайн был стабильным, без роста. А у Занки, рос. Медленно, но верно. Он почти догнал его, почти сравнялся. И где-то глубоко внутри Занка чувствовал странную, почти детскую радость, удовлетворение от того, что он реально развивается. Что он не стоит на месте. Что он, чёрт возьми, смог. С Джаббером они продолжали общаться, почти каждый день, то в чате, то в Дискорде. Это стало привычкой. Странной, неправильной, но привычкой. Занка ловил себя на том, что ждёт этих разговоров. Что ему интересно, он хочет знать больше. Джаббер рассказывал о себе осторожно, по кусочкам, и Занка слушал, не перебивая. Давления семьи он больше не чувствовал. Гока не звонил, не писал. Кёка исчезла. Может быть, они отступили. Может быть, решили, что он не стоит их усилий. Он думал о том, что всё, кажется, налаживается. Что он справляется. Что жизнь, возможно, не так уж и плоха. Стрим шёл уже третий час. Занка сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво комментировал прохождение старого хоррора, не чтобы напугаться, а чтобы поностальгировать. Чат был спокойным, уютным, почти домашним. Зрители обсуждали игру, кидали донаты, шутили. Всё было как в старые добрые времена. И тут в чате мелькнул вопрос:

«Занка, а что насчёт встречи с Вонгером? Это правда была фейковая фотография?»

Занка вздохнул, даже не раздражённо, а скорее устало. Он откинулся в кресле и ответил, не прерывая игры: — Ребята, прошло уже столько времени. Я думал, эта тема умерла. Неужели в том паблике не запостил новую, более интересную сплетню, раз у вас снова возникают такие вопросы?

Hik:

«И ТОЧНО»

Nana7_20: «СтримЛикс уже не тот, раньше там каждый день что-то было»

SHURA: «Тема изжила себя, все уже забыли»

Milka: «Если бы там было что-то серьёзное, это бы уже сто раз перетёрли»

Fkds: «А мне кажется, что это просто фейк, который все забыли»

Sofia: «Занка, не обращай внимания, мы тебе верим»

Ademi: «Вонгер — старая новость, давайте о чём-то новом»

Skin_Diplom: «Кстати, а что за фильм на аукционе?»

Shushik: «Да, Занка, расскажи про аукцион!»

Ademi: «Хочу артхаус! Или хоррор! Или артхаус-хоррор!»

Занка усмехнулся, глядя на сообщения. — Вот и я о том же. Ребята, давайте жить настоящим. У нас тут, между прочим, зомби бегают. Мне страшно. Чат засмеялся, и тема Вонгера ушла так же быстро, как появилась. Занка почувствовал странное облегчение. Люди забывали, скандал утихал. Жизнь продолжалась. Позже, ближе к концу стрима, он объявил: — Кстати, у меня идея. Давайте устроим аукцион на фильм. Вы донатите, и мы голосуем, что будем смотреть. Хоррор, комедия, артхаус, что угодно. Соберём банк, и в следующую субботу устроим киновечер. Как вам? Чат снова взорвался:

Sofia:

«ДАААА»

Nana7_20: «Киновечер с Занкой! Я за!»

SHURA: «Ставлю на хоррор, ты так смешно кричишь»

Ademi: «Артхаус! Хочу видеть, как Занка пытается понять смысл»

Skin_Diplom: «А можно аниме?» «Аниме — не фильм, но я тоже за»

Milka: «Собираем банк, народ!»

🐏 🐺: «Занка, ты лучший»

Sanya_sdoxx: «Я уже готов донатить»

Hik: «Это будет лучшая суббота!»

Занка попрощался с чатом, выключил трансляцию и откинулся в кресле, чувствуя приятную усталость. Стрим прошёл хорошо, даже лучше, чем он ожидал. Зрители были довольны, донаты шли. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и взял телефон. По привычке, той самой, которая появилась у него за последние дни, он открыл чат с Джаббером и написал: «Я закончил. Ты здесь?» Ответ пришёл мгновенно, будто Джаббер ждал, сидел перед экраном и смотрел на телефон, не отрываясь. «Всегда здесь. Заходи в Дискорд». Занка улыбнулся, сам не заметил, как. Он уже привык к этому. К тому, что Джаббер всегда рядом. К тому, что после каждого стрима они созваниваются, и он слышит этот низкий, хрипловатый голос. Это стало частью его рутины, его жизни. Он надел наушники, открыл Дискорд и зашёл в их голосовой канал. Джаббер уже был там. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Джаббер. — Как самочувствие после стрима? — Хорошо. С глупыми вопросами стали заходить реже. — Я рад, — голос Джаббера звучал мягче, чем обычно. — Ты заслуживаешь, чтобы всё было хорошо. Занка закрыл глаза и откинулся в кресле. Ему было уютно. Странно, неправильно, но уютно. — Ты какой-то сонный, — заметил Занка, услышав, как Джаббер подавил зевок. — Есть немного. Длинный день был, — голос Джаббера звучал глуше обычного, расслабленно. — Но я не мог не ответить. Ты же знаешь. — Знаю, — Занка улыбнулся. — Я, кстати, рад. Кажется, мои старшие успокоились. Гока не звонит, Кёка не пишет. Может, они наконец поняли, что я не вернусь. Джаббер молчал несколько секунд. Затем произнёс, задумчиво, почти отстранённо: — Странно. У меня никогда не было старших, я был единственным ребёнком в семье. Занка почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Джаббер редко говорил о себе. О своём прошлом. О том, что было до Токио, до стримов, до всего. — Каким ты был? — спросил он тихо. — В детстве? Джаббер снова замолчал. Затем заговорил, медленно, подбирая слова, будто вытаскивая их из глубокого колодца памяти. — Странным, я был странным ребёнком. Мать говорила, что я почти не плакал. Даже когда рождался, просто смотрел, врачи удивлялись. Думали, что-то не так. Но со мной всё было... нормально. Просто я не чувствовал того, что чувствуют другие. Не так, как они. Эмоции были... приглушёнными, я не понимал, почему люди плачут, когда им грустно. Почему смеются, когда радостно. Я не понимал, зачем обниматься. Зачем говорить «я люблю тебя». Это казалось мне... бессмысленным. Занка слушал, затаив дыхание. Джаббер продолжал: — В школе меня не любили, дети чувствуют таких, как я. Тех, кто не вписывается. Я был изгоем. Но мне было всё равно, у меня не было друзей, и я не хотел их. Мне хватало... себя. А потом я случайно порезался о стекло. Было больно. Но эта боль, она была настоящей. Яркой. Она пробилась сквозь эту приглушённость, и я почувствовал, впервые и по-настоящему. И тогда я начал... экспериментировать. Сначала, маленькие порезы, царапины. Потом глубже. Я не хотел умирать, просто хотел чувствовать. Хотел быть как все. Хотя бы через боль. Занка почувствовал, как к горлу подступает ком. Он знал о шрамах Джаббера. Видел их на стримах, на старых записях. Но слышать это от него самого, было совсем другим. — У меня много шрамов осталось, — сказал Джаббер. — На руках, рёбрах. Некоторые из детства, некоторые со стримов. Когда я понял, что люди готовы платить за то, чтобы смотреть, как мне больно, это стало... способом заработать, быть увиденным. Ты первый человек, которому я это рассказываю. Занка не знал, что ответить. Он сидел в темноте, прижимая наушники к ушам, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Джаббер не был чудовищем в его глазах. Он был сломанным ребёнком, который вырос в сломанного взрослого. — В моей семье, — начал он тихо, — всё было наоборот. У нас старые японские правила. Ну, знаешь, такие, будто мы до сих пор живём во времена кланов. Честь семьи, репутация, старшие всегда правы. Меня это бесило, до сих пор бесит. Кёка и Гока, они всегда были на голову выше. Сильнее, умнее, успешнее и мне постоянно об этом напоминали. «Посмотри на Кёку, она уже выиграла дело». «Посмотри на Гоку, он уже заработал первые деньги». А я был недостаточно хорош, недостаточно умён, недостаточно успешен. Недостаточно «что угодно». — Он горько усмехнулся. — Я ненавидел их, правда, ненавидел. Мне казалось, что они смотрят на меня сверху вниз, даже когда я делал что-то хорошее. Он сделал паузу, вспоминая. Затем продолжил уже мягче: — А в школе было наоборот. Среди сверстников я чувствовал себя на голову выше. Они были слишком... глупыми, что ли, простыми. Меня не интересовали их игры, разговоры, их проблемы. Я смотрел на них и думал: «Неужели это всё, на что вы способны?» Я был одиночкой. Джаббер молчал, а затем произнёс задумчиво, почти отстранённо: — У меня был своего рода брат. Не по крови. Мы жили в одном районе, он был старше, и он... научил меня пить, курить, драться. Он был тем, кем я хотел быть, уверенным, сильным, ему было плевать на всё. Я тянулся к нему. Хотел быть таким, как он. И благодаря ему я смог влиться в окружение хотя и не самое лучшее. Он сделал паузу, и Занка услышал, как он усмехнулся, почти беззвучно. — Так меня и понесло, алкоголь, драки, потом наркотики. Я думал, что становлюсь частью чего-то, что меня наконец-то принимают. А на самом деле я просто повторял за ним, как за старшим братом, которого у меня никогда не было. И знаешь, что самое смешное? Он бросил меня, когда я стал слишком... проблемным. Сказал, что я псих, со мной опасно иметь дело. — Джаббер замолчал, а потом добавил: — Наверное, он был прав. После рассказа Джаббера в наушниках повисла неловкая тишина, которая возникает, когда двое сказали друг другу больше, чем планировали. Занка не знал, что ответить, а Джаббер, кажется, не ждал ответа. Они оба чувствовали, что ступили на территорию, куда раньше не заходили, и теперь нужно было аккуратно отступить. Занка откашлялся. — Слушай, а когда у тебя день рождения? — спросил он, хватаясь за первую попавшуюся тему, просто чтобы сменить неловкость. Джаббер помолчал, будто сам не сразу вспомнил. — Одиннадцатое января. Занка моргнул. Перевёл взгляд на часы в углу монитора. Две минуты третьего ночи. Одиннадцатое января. — Погоди... — он осёкся. — Так это сегодня. — Ну да, — голос Джаббера прозвучал равнодушно, почти скучающе. — Я никогда не считал этот день праздником. Просто ещё один год. — Не говори так, — Занка нахмурился. — Не стоит относиться к этому дню как к чему-то ненужному. Джаббер хмыкнул, и в его голосе послышалось что-то похожее на смех — не злой, а скорее ностальгический. — Последний раз, когда я пытался отметить, это было... дай вспомнить... года три назад. Я тогда ещё стримил, и решил устроить «праздничный эфир». Выпил лишнего, конечно. И в какой-то момент мне в голову пришла гениальная идея: а давай-ка я пробегу голым по улице. В январе в минус пять. — Что? — Занка поперхнулся. — Ага, — Джаббер уже откровенно смеялся, — Я разделся прямо в эфире, выбежал из дома и пробежал квартал юосиком, по снегу. Чат орал, донаты сыпались, а я потом ещё минут пятнадцать лежал в сугробе и ржал. А ещё накурился травы так, что меня накрыло волнами жара, даже в сугробе было жарко, прикинь? Соседи вызвали полицию, меня чуть не забрали за нарушение общественного порядка. Но всё обошлось, я сказал, что это перформанс. Джаббер всё ещё посмеивался, вспоминая. А Занка сидел в темноте, прижимая наушники к ушам, и чувствовал, как внутри всё холодеет. Голый, пьяный, босиком по снегу, в эфире. На глазах у тысяч людей. Это не было смешно. Это было страшно. А Джаббер вспоминал о нём со смехом, как о забавном приключении. Занка хотел что-то сказать, но не знал, что. Поэтому просто слушал, как чужой смех постепенно затихает.

Они проговорили почти до четырёх утра. Разговор петлял, как тропинка в лесу: от детства Джаббера, к школьным годам Занки, от первого опыта стримов, к странным, почти философским рассуждениям о том, что значит быть одному в этом мире. Занка не заметил, как пролетело время. Только когда Джаббер, подавив очередной зевок, сказал: «Тебе надо поспать. Завтра, то есть уже сегодня у тебя стрим», Занка взглянул на часы и удивился. — Ладно, — сказал он. — Тогда... с днём рождения. — Спасибо, — голос Джаббера прозвучал мягко, почти неуверенно. — За то, что поговорил со мной. За всё. — Не за что, — ответил Занка. — Отдыхай. Они отключились. Занка стянул наушники и остался сидеть в темноте, глядя на погасший монитор. Внутри было странно, тепло и тревога смешались в один неразрывный клубок. Он поднялся и побрёл в ванную. Холодный свет лампы ударил по глазам. Занка открыл кран, плеснул в лицо водой, раз, другой, и выпрямился, глядя в зеркало. С мокрого лица на него смотрел уставший парень с покрасневшими глазами. Он протянул руку и медленно, осторожно, снял серые линзы. Те самые, которые носил с тех пор, как съехал от родителей. Те самые, которые скрывали то, что он так долго прятал. Под ними оказались глаза, синие. Глубокие, яркие, как зимнее небо. Как серьги, которые подарил ему Джаббер. Как розы, которые он оставлял на столе. От семейного не уйти. Нидзику передавали этот цвет глаз из поколения в поколение, Кёка, Гока, отец, мать. Все они смотрели на мир этими синими глазами. И Занка, он тоже был одним из них. Он просто прятался. Скрывался за линзами, за аватаром, за маской. Но здесь, ночью, наедине с собой, маски не было. Он смотрел в зеркало и видел себя... Он усмехнулся, вспомнил Августа, тот, в своей обычной манере, предлагал ему попробовать цветные линзы. «Синие! — кричал он, размахивая руками. — Представляешь, как это будет смотреться с твоими серьгами? Это же бомба! Ты станешь загадочным!» Занка тогда только отмахнулся, сказав, что это не его стиль. Август не знал. Никто не знал, что ему не нужно было надевать линзы, ему нужно было их снимать. Он не хотел показывать яркость своих глаз. Не хотел, чтобы его связывали с семьёй. Не хотел, чтобы кто-то видел в нём того самого Нидзику. Но теперь... Теперь, глядя на синие серьги, подаренные Джаббером, он вдруг подумал: а ведь они и правда сочетаются. Как будто Джаббер знал, чувствовал. Занка осторожно убрал линзы в футляр, закрыл крышку и на секунду зажмурился. Глазам было непривычно, после долгих часов ношения они наконец-то дышали свободно. Он моргнул, привыкая к ощущению. Занка посмотрел на футляр с линзами, маленький, пластиковый, потёртый по краям, он служил ему верой и правдой несколько лет. Линзы стали частью его лица, настолько, что он сам иногда забывал, какого цвета у него глаза на самом деле.

***

Он так и не уснул. Пролежал до самого утра, глядя в потолок и прокручивая в голове одну и ту же мысль. Подарок. Что подарить человеку, который подарил ему серьги? Который оставлял розы на столе и записки под подушкой? Который преследовал его, пугал, но в итоге стал единственным, кто поддержал во всем? Ответ пришёл сам собой, когда он перевернулся на бок и посмотрел на свою руку, лежащую на подушке. Кольцо. Серебряное кольцо, в дополнение к тем, что Джаббер уже носил. Простое, но изящное. Не броское, но заметное. Оно будет на его пальце каждый день, и каждый раз, глядя на него, Джаббер будет вспоминать этот день и Занку. Утро наступило серым и холодным, но Занка почти не замечал этого. Он принял душ, наспех выпил чай и написал Джабберу короткое сообщение: «Давай встретимся сегодня вечером. Я хочу сделать тебе подарок. По-настоящему». Джаббер не отвечал, видимо, ещё спал после их ночного разговора. Занка не стал ждать. Он оделся, натянул куртку и вышел на улицу. Ему нужно было кольцо. Он плохо разбирался в ювелирных изделиях, но знал, что искать. Он обошёл несколько магазинов в своём районе, душные лавки с пыльными витринами, где продавцы смотрели на него с подозрением, но ничего подходящего не нашёл. Затем сел на метро и поехал в центр. Там, в одном из крупных торговых центров, он нашёл то, что искал: небольшой ювелирный бутик с серебряными изделиями ручной работы. На витрине лежали кольца, простые, без камней, с матовой поверхностью и тонкой гравировкой. Занка долго стоял перед стеклом, разглядывая их, а потом попросил продавца показать несколько штук. Он вертел их в пальцах, примерял на свою руку, пытаясь вспомнить, какого размера была костяшка Джаббера. Он помнил её смутно, по тому прикосновению в клубе, когда Джаббер сжал его ладонь. Широкая, грубая, с выступающими суставами. Его пальцы были крупнее, чем у Занки. Нужно было кольцо побольше. — Я возьму это, — сказал он наконец, указывая на самое простое кольцо. Только то, что нужно. Продавец упаковал его в маленькую бархатную коробочку. Занка заплатил, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое волнение. Осталось только встретиться с Джаббером и вручить его. Он достал телефон и снова проверил сообщения. Джаббер всё ещё не ответил... Домой он вернулся ближе к обеду, всё ещё сжимая в кармане маленькую бархатную коробочку. Телефон завибрировал, когда он снимал куртку в прихожей. Занка взглянул на экран. Гока. Сердце пропустило удар, но он заставил себя ответить, спокойно, без дрожи в голосе. — Слушаю. — Привет, брат. Нам нужно встретиться. Всем троим. Я, ты, Кёка. Это не просьба. Занка прикрыл глаза. Он знал, что этот звонок рано или поздно случится. — Я не хочу ни с кем встречаться, — сказал он. — Особенно с вами. — Это не обсуждается, — Гока не повысил голоса, но в его тоне прорезалась сталь. — Ты ставишь под удар всё, что мы строили. Мы должны решить это. — Мы ничего не должны, — Занка сжал телефон. — Вы мне никто. Ты, Кёка, вы перестали быть моей семьёй в тот момент, когда решили, что можете указывать мне, как жить. — Занка... — Нет, — перебил он. — Послушай меня. Если вы попытаетесь надавить на меня, я просто исчезну. Из вашей жизни, из этого города, из всего. И вы меня не найдёте даже при всем желании! Я Вам это обещаю! В трубке повисла тишина. Занка слышал, как Гока дышит, тяжело, с присвистом. Затем он заговорил медленно, почти устало: — Ты всегда был упрямым, даже в детстве. Но я не думал, что ты дойдёшь до такого. — Я дошёл, — ответил Занка. — И я не вернусь. Так что либо примите это, либо потеряйте меня навсегда. Выбор за вами. Он отключился, не дожидаясь ответа. Руки дрожали, но внутри была странная, почти эйфорическая лёгкость. Он поставил точку, или запятую, но теперь эта запятая была его собственной...

Джаббер.

Шторка уведомлений показала сообщение от Занки: «Давай встретимся сегодня вечером. Я хочу сделать тебе подарок». Джаббер прочитал его трижды. Сердце забилось где-то в горле с перебоями. Он отложил телефон и уставился в потолок. Занка хотел встретиться. Занка хотел сделать ему подарок. Занка помнил о его дне рождения. Это было... слишком. Слишком неожиданно. Слишком тепло. Джаббер не знал, что ответить. Он лежал и смотрел на экран, а внутри него боролись два чувства: дикое, почти детское счастье и ледяной, парализующий страх. Что, если он всё испортит? Что, если Занка снова оттолкнёт его? Что, если этот подарок, просто вежливость, а не искреннее желание быть рядом? Он сел на футоне и заставил себя думать. У него был небольшой план, который он вынашивал уже несколько дней. Затащить Занку в квартиру под предлогом «отметить». Встретиться, выпить, поговорить — а потом... Но затем он оглядел свою собственную квартиру: облупившиеся стены, пыльный пол, пустые банки из-под энергетика на столе. Вода только холодная, и то не всегда. Пахло затхлостью и старым табаком. Джаббер представил, как Занка переступает порог, как его глаза расширяются от брезгливости. Как он оглядывается, пытаясь найти, куда сесть, и не находит. Нет. Он не мог привести Занку сюда. Это разрушило бы всё. Он хотел, чтобы их встреча была особенной. Чтобы Занка чувствовал себя в безопасности, чтобы ему было комфортно. А комфорта здесь не было. И никогда не будет. Нужно было найти другое место. Джаббер взял телефон и написал: «Я согласен. Вечером. Где ты хочешь встретиться?» И стал ждать. Занка ответил через несколько минут: «Давай встретимся в парке который...» Джаббер понял на половине сообщения. Он помнил всё, что рассказывал Занка, каждый разговор, деталь, случайно оброненную фразу. Тот парк, где Занка сидел на скамейке с Рию, теперь Занка звал его туда сам. Джаббер ответил: «Хорошо. Давай в парке». А сам уже открывал другое приложение, сайт посуточной аренды квартир. Он не собирался гулять, точнее, собирался, но недолго. У него был другой план. Он нашёл квартиру рядом с парком, буквально в пяти минутах ходьбы. Небольшая студия на первом этаже старого дома, с отдельным входом. Хозяин сдавал её за наличные, без лишних вопросов. Джаббер забронировал на сутки, оплатил переводом с подставного счёта, которым пользовался для донатов. Рискованно. Определённо рискованно. Занка мог не согласиться пойти к нему домой, мог развернуться и уйти. Но у Джаббера были свои методы. Он достал из-под футона небольшую коробку, где хранил странный пакетик с травой, бульбулятор, старую зажигалку. И флакон. Тот самый препарат, который он использовал, когда проникал в квартиру. Две капли и человек остаётся в сознании, но не может пошевелиться, не может сопротивляться, не может отказаться. Джаббер покрутил флакон в пальцах, он не хотел этого делать. Правда, не хотел. Но Занка сам позвал его и Джаббер знал, какой подарок ему нужен на самом деле. Занка подарит себя. Своё тело. Джаббер убрал флакон в карман и встал. Пора было готовиться. Сегодня он получит то, о чём мечтал все эти месяцы. Сегодня Занка станет его. По-настоящему. Навсегда.

Занка и Джаббер.

Зимнее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Деревья стояли укутанные белым, и только редкие следы на дорожках напоминали о том, что здесь бывают люди. Занка пришёл первым. Он стоял у той самой скамейки, где когда-то сидел с Рию, и нервно переминался с ноги на ногу. В кармане куртки лежала бархатная коробочка с кольцом. Он то и дело касался её пальцами, проверяя, на месте ли. Джаббер появился через несколько минут. Занка узнал его издалека. Сегодня он пришёл открыто. Занка вдохнул холодный воздух и шагнул навстречу. — Привет, — сказал он, останавливаясь в паре шагов. — Привет, — ответил Джаббер. Его розовые глаза смотрели на Занку с тем же голодом, что и всегда. — С днём рождения, — сказал он, протягивая коробочку. — Я хотел сделать тебе подарок... Но не уверен с размером... Джаббер взял коробочку. Его пальцы дрогнули. Он открыл крышку и увидел кольцо. Простое серебряное кольцо. Он смотрел на него долго, очень долго, а потом перевёл взгляд на Занку. — Ты серьёзно? — спросил он. Голос прозвучал глухо, почти неуверенно. — Абсолютно, — ответил Занка. — Надень его. Оно твоё. Джаббер медленно, очень медленно надел кольцо на палец. Оно село почти идеально. Он посмотрел на свою руку, на серебро, поблёскивающее в свете заката, и Занка увидел, как его глаза заблестели. Они стояли в парке, в снегу, под розовеющим небом, и Занка вдруг подумал: «Может, всё будет хорошо. Он сильно изменился с того времени». Джаббер надел кольцо и долго смотрел на него, поворачивая руку так и эдак, будто не верил, что оно настоящее. Затем поднял глаза на Занку и замер. Занка проследил за его взглядом и понял: он заметил. Сегодня он не надел линзы, не хотел, чтобы они мешали и теперь Джаббер смотрел на него так, будто видел впервые. — Синие, — произнёс Джаббер. В его голосе не было удивления скорее, тихое, почти благоговейное удовлетворение. — Я рад, что ты перестал скрывать. Они красивые. Очень. Занка напрягся. — Откуда ты знал? — спросил он. — Что я скрывал? Джаббер помолчал. Затем пожал плечами, небрежно, почти лениво: — Я давно замечал, что серость твоих глаз выглядит неестественно. Слишком однородный цвет. Слишком... матовый. А на гиковском сборе, когда я подошёл ближе, чем обычно, я понял: это линзы. По краю радужки было видно. Он чуть склонил голову набок. Занка смотрел на него. Джаббер врал. Он чувствовал это. Не мог он подойти так близко, чтобы разглядеть край линзы. Не мог, если только не следил за ним ещё пристальнее, чем Занка думал. Но сейчас, здесь, в парке, ему не хотелось спорить. Ему хотелось верить. Хотелось, чтобы этот вечер был особенным. Хотелось, чтобы Джаббер был тем, кем он пытался казаться, не сталкером, а человеком, который просто понял. — Я устал отрицать это, — сказал он. — Ты первый, кому я признался. — Ты прекрасен, — ответил Джаббер. И в его голосе было столько искренности, что Занка почти поверил. Парк постепенно погружался в сумерки. Солнце почти село, и холод стал ощутимее, Занка заметил, как Джаббер поёжился, хотя тот, казалось, вообще не чувствовал холода. Они всё ещё стояли у скамейки, и разговор, начавшийся с кольца, плавно перетёк в обычную беседу, о пустяках. — Слушай, — сказал Джаббер, прерывая очередную паузу. — На улице холодно. Может, пойдём ко мне? Я тут рядом живу. Посидим, выпьем, отметим. Ты же хотел сделать этот день особенным? Занка напрягся. Квартира Джаббера. Закрытое пространство. Наедине. Он вспомнил переулок, вспомнил клуб, вспомнил, как Джаббер прижимал его к стене. — Я не знаю, — сказал он, отводя взгляд. — Может, лучше где-нибудь в людном месте? Тут есть кофейня недалеко... — Кофейня? — Джаббер чуть склонил голову набок, и в его голосе послышалась лёгкая, почти незаметная обида. — Ты серьёзно? В мой день рождения? После того, как ты сам сказал, что хочешь сделать его не таким, как всегда? И ты предлагаешь кофейню? — Я просто... — Я думал, ты мне доверяешь, — перебил Джаббер. Его голос стал тише, но в нём появилась та самая интонация, которая заставляла Занку чувствовать себя виноватым. — После всего, что мы пережили, после вчерашнего разговора. После того, как ты узнал обо мне столько всего. Я думал, между нами что-то изменилось, а ты до сих пор смотришь на меня как на врага. — Я не смотрю на тебя как на врага, — Занка сжал кулаки в карманах. — Тогда докажи, — Джаббер сделал шаг ближе, но не угрожающе, скорее, просительно. — Подари мне этот вечер. Всего один вечер. Я больше ничего не прошу. Просто посидим, поговорим. Как нормальные люди. Я заслужил хотя бы один нормальный день рождения? Или нет? Занка смотрел на него, на этого человека, который только что с такой искренностью говорил о нормальности, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Занка колебался. Но сегодня был его день рождения, Занка сам позвал его сюда, сделал подарок. Сам хотел сделать этот день другим... — Ладно, — сказал он наконец. — Только ненадолго. И без... глупостей. — Без глупостей, — пообещал Джаббер, и в его голосе послышалась улыбка. — Пойдём. Тут рядом. Я обещаю: тебе понравится.

***

Квартира оказалась совсем рядом, в пяти минутах ходьбы от парка. Старый дом, первый этаж, отдельный вход. Джаббер открыл дверь своим ключом и пропустил Занку вперёд. Внутри было тепло и удивительно уютно. Однокомнатная студия, небольшая, но чистая. На полу, старый, но аккуратно застеленный футон. На столе пара кружек, электрический чайник, бутылка умэсю. На подоконнике, свеча в стеклянной банке, которую Джаббер, видимо, зажёг заранее. Джаббер был здесь второй раз. В первый, несколько часов назад, когда превращал это пустое съёмное помещение в подобие жилого. Разложил футон, расставил кружки, зажёг свечу. Он хотел, чтобы Занка поверил. Чтобы почувствовал себя в гостях, а не в ловушке. И, кажется, у него получалось. Занка стоял у порога, оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставлял себя дышать ровно. Здесь было... нормально. Не страшно. Не как в тех статьях, где Джаббера описывали как монстра. Джаббер, теперь стоял у стола, разливая умэсю по кружкам, казался... другим. Не тем псих из статей. Не тем сталкером, который преследовал его. Просто человеком. — Проходи, — сказал Джаббер, не оборачиваясь. — Я тут подумал: Давай сразу за праздник. Умэсю? Ты же любишь. Занка медленно снял куртку и повесил её на спинку стула. — Давай, — сказал он. — За праздник. Они сидели на футоне друг напротив друга, скрестив ноги. Между ними, бутылка умэсю, две кружки, свеча на подоконнике. За окном стемнело, и комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый только дрожащим огоньком свечи. Алкоголь сделал своё дело: напряжение, которое сковывало Занку с самого парка, постепенно отступило. Он сделал ещё глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу. Джаббер сидел напротив, поджав ноги, и рассказывал что-то, о какой-то глупой истории, связанной с его работой, и Занка вдруг поймал себя на том, что смеётся, как будто они были старыми друзьями. Как будто не было этих месяцев страха, слежки, записок под подушкой. Как будто Джаббер всегда был просто... Джаббером. — ...и тогда коллега говорит: «Если ты ещё раз так сделаешь, я тебя сама убью». А я ей: «Ты в очереди». — Джаббер отхлебнул из кружки и усмехнулся. — Она не оценила. Занка снова рассмеялся. — У вас там весёлый коллектив, — сказал он, всё ещё не зная, где именно работает Джаббер. Подробности работы не были озвучены, а Занка не спрашивал. Что-то не совсем законное это он понимал. Но сейчас, в этот вечер, ему не хотелось думать об этом. — Ага. Почти семейный, — Джаббер пожал плечами. — Только без родственных связей и с периодическими угрозами. Они помолчали. Занка смотрел на Джаббера, на то, как свеча отражается в его розовых глазах, как серебряное кольцо поблёскивает на пальце, как он чуть улыбается, глядя в свою кружку. И вдруг подумал: «А ведь он правда изменился. Или, может, это я изменился. Может, я просто перестал бояться». Они сидели на футоне уже больше часа, и за это время Занка ни разу не почувствовал страха. Джаббер держался на расстоянии, не пытался прикоснуться, не сокращал дистанцию, не смотрел странно. Он просто сидел напротив, пил умэсю и говорил о жизни, о том, как странно иногда всё складывается. И Занка, расслабленный алкоголем и этой непривычной, почти дружеской атмосферой, позволил себе выдохнуть. — Знаешь, — сказал Джаббер, глядя в свою кружку, — я рад, что тогда наткнулся на твою трансляцию. Случайно, просто листал ленту и увидел тебя. Ты был... другим. Я залип. По-настоящему. Занка мягко улыбнулся. — Ты мог бы привлечь моё внимание как-то проще, — сказал он. — Без тех странных угроз и преследований. Знаешь, как обычные зрители делают? Написал бы в чат: «Привет, ты классный». Я бы ответил: «Спасибо». И всё. Джаббер усмехнулся криво, но искренне. — Ты прав, — сказал он. — Можно было. Он не стал уточнять, что для нормального человека, да, можно было. Написать в чат, поставить лайк, прислать донат. Но Джаббер никогда не был нормальным. Он не умел любить тихо. Не умел ждать. Не умел просто быть рядом, ему нужно было обладать, контролировать, дышать одним воздухом... Когда за окном совсем стемнело, а бутылка умэсю опустела, Занка поднялся. Он не был сильно пьян, скорее, приятно расслаблен, согрет алкоголем и этим странным, почти уютным вечером. Ему не хотелось уходить, но он знал: нужно. Тамзи, наверное, уже волнуется. Да и оставаться здесь на всю ночь было бы... слишком. — Мне пора, — сказал он, надевая куртку. — Спасибо за вечер. Правда. Я рад, что мы так посидели. — Я тоже, — ответил Джаббер. Он поднялся и проводил Занку до двери. Никаких попыток удержать, никаких уговоров остаться. Просто шёл рядом, засунув руки в карманы. Занка взялся за ручку, повернулся, чтобы попрощаться, и в этот момент Джаббер схватил его. Резко, грубо, без предупреждения. Одна рука зажала рот, вторая прижала к груди, не давая вырваться. Занка дёрнулся, попытался закричать, но Джаббер уже поднёс к его лицу платок, пропитанный двумя каплями препарата. Резкий химический запах ударил в нос. Занка задержал дыхание, но было поздно, запах уже проник в лёгкие. Тело начало неметь. Сначала руки, потом ноги, потом всё остальное. Он обмяк в руках Джаббера, не в силах пошевелиться, не в силах закричать. Только глаза, расширенные от ужаса, полные непонимания смотрели на Джаббера. — Тише, — прошептал Джаббер, подхватывая его на руки. — Я просто хочу, чтобы ты остался. Ты же сам хотел сделать этот день особенным. Вот и сделай. Подари мне себя. Занка не мог пошевелиться. Совсем. Тело больше ему не принадлежало, оно лежало на футоне, безвольное, чужое, как сломанная кукла. Занка смотрел в потолок и не чувствовал ничего, кроме ужаса, холодного, липкого, парализующего даже сильнее, чем препарат. Он пытался закричать, но из горла вырвался только слабый, сиплый выдох. Голос исчез. Джаббер двигался спокойно, почти медитативно без спешки. Всё шло по плану. Даже лучше, чем он ожидал. Занка не может убежать, не может сопротивляться, не может отказаться. Джаббер опустился на колени рядом с ним. Провёл пальцами по щеке, та была тёплой, влажной от слёз. Занка плакал. Беззвучно, не моргая, смотрел в потолок, и по его вискам текли слёзы. — Не плачь, — прошептал Джаббер, наклоняясь к его уху. — Вообще-то меня не сильно возбуждают слёзы. Но твои... твои мне нравятся. Ты даже плачешь красиво. Всё, что ты делаешь, красиво. Его пальцы больше не были нежными. Они двигались по телу Занки с жадностью, с голодом, который копился месяцами и теперь наконец-то вырвался наружу. Джаббер стянул с Занки футболку, грубо, одним резким движением, и замер, разглядывая его. Бледная кожа, выступающие ключицы, тёмные соски, которые сжались от холода. Он провёл ладонью по груди Занки, чувствуя, как тот дрожит от полной, абсолютной беспомощности. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Джаббер. Он наклонился и прижался губами к шее Занки, впиваясь, оставляя тёмный, болезненный след. Занка не мог отстраниться, не мог даже дёрнуться, только смотрел в потолок расширенными глазами, пока Джаббер покрывал его тело засосами. Шея, ключицы, грудь, живот. Каждый след был как клеймо. Как доказательство. Как подпись. Джаббер отстранился и оглядел свою работу. Занка лежал перед ним полуобнажённый, дрожащий, в синяках и засосах. Его джинсы были расстёгнуты, ткань сползла с бёдер. Джаббер смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тёмное, почти религиозное удовлетворение. Это было лучше, чем он представлял. Лучше, чем любые фантазии. — Ты прекрасен, — сказал он. — Даже сейчас. Особенно сейчас. Он стянул с себя футболку и наклонился ниже. Занка закрыл глаза. Он не хотел видеть. Не хотел чувствовать. Но тело предавало его, оно всё ещё жило, понимало. Джаббер не стал ждать. Он перевернул Занку на живот одним движением, не заботясь о том, что тот не может даже напрячь мышцы, чтобы смягчить падение. Лицо Занки уткнулось в подушку. Он чувствовал, как чужие руки скользят по его спине с той собственнической жадностью, от которой кожа покрывалась мурашками. Пальцы Джаббера прошлись по позвоночнику, задержались на пояснице, а затем сжали бедро, сильно, до боли, оставляя следы. — Какая кожа, — прошептал Джаббер. — Я представлял её сотни раз, тысячи, каждую ночь. Но вживую она лучше. Гораздо лучше. Его ладони двигались ниже, сжимая ягодицы, разводя их в стороны. Он рассматривал Занку. Для него это было эстетикой. Для Занки унижением. Каждое прикосновение отдавалось внутри холодной, липкой волной отвращения. Он чувствовал себя вещью. Игрушкой. Мясом. А Джаббер продолжал гладить, сжимать, мять с тем же выражением, с каким коллекционер разглядывает новое приобретение. — Ты даже не представляешь, как это приятно, — сказал Джаббер, и его голос звучал почти благоговейно. — Держать тебя. Знать, что ты никуда не денешься. Что ты мой. Занка лежал, уткнувшись лицом в подушку, и едва слышно всхлипнул. Он хотел, чтобы мозг отключился. Чтобы реальность исчезла, растворилась, провалилась в темноту. Но ничего не происходило. Препарат держал его в сознании, ясном, остром, беспощадном. Он слышал каждый звук: шорох ткани, тяжёлое дыхание Джаббера, стук собственного сердца. Он чувствовал каждый запах: алкоголь, чужой пот. А потом он услышал, как Джаббер стянул с себя одежду. Звук расстёгиваемой молнии. Шелест ткани. А затем тишина. Короткая, но наполненная таким напряжением, что Занка почти физически ощущал его. Он не мог повернуть голову, но он знал, знал, что Джаббер стоит рядом, за его спиной, и смотрит. А потом он почувствовал прикосновение. Не пальцев. Что-то горячее и твёрдое коснулось его бедра. Джаббер подставил свой член, вставший, пульсирующий, влажный на кончике, к его коже, и Занка ощутил его вес, его жар, его мерзкую, отвратительную реальность. — Чувствуешь? — прошептал Джаббер. — Это всё ты. Ты сделал это со мной. Ты сводишь меня с ума. Все эти месяцы, каждый день, каждую ночь. Занка снова всхлипнул, беззвучно, беспомощно. Он не хотел этого. Ничего из этого. Но выбора у него не было. Сам согласился, сам знал. Он ведь понимал. Джаббер не стал ждать. Он приставил головку к входу, узкому, сухому, неготовому, и толкнулся внутрь. Занка почувствовал, как его тело сопротивляется, мышцы сжимаются, отказываясь впускать, но Джаббер давил сильнее. Кожа натянулась, затрещала, и член вошёл туго, болезненно, разрывая его изнутри. Занка закричал, вернее, попытался. Из горла вырвался только сдавленный, хриплый стон, больше похожий на скулёж раненого животного. Джаббер замер на секунду, почувствовав сопротивление, а затем толкнулся глубже. Он двигался медленно, но неумолимо, проталкиваясь всё глубже, и каждое движение сопровождалось новой вспышкой боли. Занка чувствовал, как что-то внутри него рвётся, как по бёдрам течёт что-то тёплое и липкое, кровь. Он знал это. Знал, что теперь всё будет иначе. Что он никогда не станет прежним. — Тише, — прошептал Джаббер, наклоняясь к его уху. — Тише. Больно только сначала. Потом станет легче. Потом тебе даже понравится. Занка не хотел привыкать. Он хотел умереть, но тело продолжало жить. А Джаббер продолжал двигаться, болезненно, оставляя за собой только кровь и пустоту. Кровь выступила быстро, сначала тонкой струйкой, потом больше, смешиваясь с потом и той влагой, которую тело Занки выделяло вопреки его воле. Она стала смазкой, неестественной, но достаточной, чтобы Джаббер мог двигаться свободнее. И он двигался. Вбивался в тело снова и снова, уже не так туго, уже не встречая прежнего сопротивления. Каждый толчок стал глубже, резче, увереннее. — Да, — выдохнул Джаббер, и его голос дрожал от наслаждения. — Да, вот так. Вот так я хотел. Вот так я мечтал. Он схватил Занку за бёдра, притягивая ближе, насаживая глубже. Его пальцы впивались в кожу, оставляя новые синяки поверх старых. Он больше не сдерживался. Трахал Занку так, как представлял все эти месяцы, грубо, жадно, без остатка. Каждый стон, каждый всхлип, каждый сдавленный выдох Занки только разжигали его сильнее. Он чувствовал, как тело Занки сжимается вокруг него, горячее, живое. Чувствовал запах крови и пота. Чувствовал, как Занка дрожит под ним, беспомощный, сломленный, его. — Ты даже не представляешь, — прошептал Джаббер, ускоряя ритм Джаббер замер на мгновение, тяжело дыша, а затем, не выходя из Занки, перевернул его на бок. Занка почувствовал, как мышцы снова протестуют, как боль простреливает от поясницы вверх по позвоночнику. Но Джабберу было всё равно. Он устроился сзади, прижимаясь грудью к спине Занки, обхватив его одной рукой поперёк груди. Пальцы сжались на соске, сильно, почти до боли, и Занка всхлипнул, но не мог даже отдёрнуться. Он чувствовал, как Джаббер снова начинает двигаться, теперь в этой новой позе, ещё глубже и теснее. — Вот так, — прошептал Джаббер ему на ухо. Его дыхание было горячим, влажным, пропитанным запахом алкоголя. — Вот так лучше. Я хочу чувствовать тебя всего. Хочу, чтобы ты никогда не забыл этот день. Никогда. А потом рука Джаббера скользнула ниже по животу, к паху. Его пальцы обхватили член Занки, и он замер, ощупывая его. Вялый, мягкий. Совершенно не отвечающий на прикосновения. Занка не хотел этого, ни капли, ни на секунду. И Джаббер, вместо того чтобы разозлиться, вместо того чтобы попытаться силой вызвать реакцию, вдруг издал низкий, гортанный стон. — Даже так, — прошептал он, и в его голосе было столько искреннего, извращённого удовольствия, что Занку передёрнуло. — Даже такой ты сводишь меня с ума. Он ускорил движения, вбиваясь в Занку с новой силой, и его дыхание стало чаще, громче. Занка лежал, чувствуя, как чужие пальцы всё ещё держат его член, нежно, почти бережно, и не мог понять, что хуже: боль или эта мерзкая, извращённая нежность, от которой его тошнило сильнее, чем от крови. Джаббер кончил с глухим стоном, вжимаясь в тело Занки до предела. Горячая сперма смешалась с кровью, которая всё ещё сочилась из разорванной плоти, и Занка почувствовал, как эта тёплая, липкая влага стекает по внутренней стороне бёдер. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было использовано, разорвано, запятнано снаружи и изнутри. Он лежал на футоне, растрёпанный, опустошённый, и не мог пошевелиться. Препарат всё ещё держал его в тисках, но даже если бы его действие закончилось, куда бы он пошёл? Что бы он сделал? Ничего. Уже ничего. Джаббер замер, всё ещё внутри, и уткнулся лицом в шею Занки. Он вдыхал его запах, пот, кровь, сперму, и его дыхание постепенно выравнивалось. Он был доволен. Счастлив. Наполнен. Он не изменился. Не изменится никогда. Он останется таким же одержимым, жестоким, неспособным любить иначе, чем через боль и обладание. И Занка знал это. Знал с самого начала. Просто надеялся, хотел верить. А теперь надежды не осталось. Только осознание того, что этот день, его подарок, особый вечер, стал днём, когда Занка умер. Если не телом, то всем остальным.

***

Он не помнил, сколько прошло времени. Минуты, часы, всё смешалось в одну бесконечную, вязкую пустоту. Препарат постепенно отпускал, и тело снова становилось его, чужое, но его. Стыд. Джаббер был рядом. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел на Занку. В его розовых глазах не было ни раскаяния, ни сожаления. Только тихое, почти сонное удовлетворение.