Гиперфиксация

«Амо-тян, стримерша с образом "девушки по соседству", обвиняется в тайных связях с крупным донатером. Слившиеся фрагменты личной переписки указывают на то, что за щедрые пожертвования она отправляла отдельным подписчикам фотографии и голосовые сообщения интимного характера. „Невинность Амо это хорошо проплаченный спектакль", — заявляет источник, близкий к её агентству. Сама стримерша ситуацию не комментирует, её менеджеры проигнорировали запрос редакции». — StreamLeaks, утренний пост.

Занка.

Он закрывает входную дверь. Тихо, чтобы не разбудить соседа и не привлекать внимания. Замок щёлкает, и этот звук, первый нормальный звук за последние часы. Не шёпот или дыхание. Не скрип, а просто замок. В его квартире. Занка прислоняется спиной к двери. Стоит так минуту, две, и лишь потом снимает куртку. Движения медленные, как под водой. Куртка падает на пол, он не поднимает. В ванной холодно. Кафель ледяной под босыми ногами, он не помнит, когда снял обувь, но это не важно. Свет включать не хочется: лампочка над зеркалом слишком яркая, а ему нужно другое. Темно или почти темно. Из коридора тянется узкая полоса света, режет комнату пополам, и этого хватает. Занка подходит к раковине, опирается руками о край и опускает голову. В зеркало он не смотрит, потому что знает, кого там увидит. Парня с синими глазами, глазами Нидзику, от которых он бежал три года. Сейчас они свои, настоящие, но видеть их всё равно не хочется. Он хочет смыть с себя запах, пот, кровь, чужую слюну и чужие руки. Шёпот, который до сих пор сидит в ушах: «Тише, тише, ты мой теперь». Занка трёт лицо ладонями, сильно, до хруста, но кожа горит, а легче не становится. Тогда он просто включает воду, холодную, и вентиль отзывается знакомым скрипом. Трубы гудят за стеной, вода бьёт по фаянсу и разлетается брызгами. Он не раздевается. Залезает под струи прямо в одежде, и ткань намокает мгновенно, тяжелеет, липнет к телу. Холод пробирает до костей, но это даже кстати. Холодно, значит, он ещё здесь, ещё жив, хотя, может, и нет. Может, он умер там, в той квартире, и теперь просто призрак, который вернулся домой по привычке. Мысли есть, но где-то далеко, за толщей льда, и он не хочет их трогать. Если тронуть, рассыплются, а вместе с ними и он. Телефон в кармане намок и, наверное, перестал работать. Всё равно. Он не хочет ни с кем говорить и не хочет читать сообщения. Особенно от него. Джаббер наверняка уже написал что-нибудь обычное: «Ты как? Сладко спалось?» Или «Когда увидимся снова?». Он зажмуривается, сильно, до искр под веками, и вода течёт по лицу, и непонятно, есть ли там ещё и слёзы. Непонятно и не важно. Он стоит, пока холод не становится совсем невыносимым, а потом выключает кран. Тишина. Только капли с одежды, кап, кап, кап. Он не двигается и не знает, что делать дальше. Взгляд падает на край раковины. Там лежит бритва, одноразовая, он купил её недели две назад, просто запасную, и забыл убрать. Занка смотрит на неё пару секунд, и в голове мелькает странная, чужая мысль: если сделать больно снаружи, внутри, может, станет тише. Он не цепляется за неё, просто отмечает и отводит взгляд. Бритва остаётся на раковине. Он выжимает мокрый рукав и выходит из ванной. Он не помнит, сколько прошло. Два дня, три или неделя, непонятно. Дни слиплись в один бесконечный, серый ком, и Занка не пытается его распутать. Он просыпается, когда темно, засыпает, когда светло, или наоборот, шторы задёрнуты, и время снаружи больше не имеет значения. Иногда он ест, потому что в холодильнике ещё что-то оставалось, иногда забывает. Тело не просит. Тело вообще мало чего просит, кроме одного, перестать болеть. Боль теперь постоянная. Не острая, не как в первую ночь, а тупая, ноющая, глубоко внутри. Она просыпается вместе с ним и засыпает последней, когда он наконец проваливается в дремоту. Каждое движение отзывается где-то внизу живота, в пояснице, в плечах, и он привыкает двигаться осторожно, медленно, как старик или как человек, который собирает себя по кускам. Иногда боль становится резче, стоит сесть на твёрдое, стоит повернуться во сне слишком быстро, и тогда он замирает, пережидая, пока отпустит. Где-то там, под рёбрами, живёт ещё и другая боль, не физическая, но он не хочет давать ей имя. Тамзи стучал пару раз, спрашивал через дверь, всё ли в порядке. Занка отвечал что-то односложное: «нормально», «устал», «позже». Голос звучал чужо, но Тамзи вроде верил или делал вид. Шаги в коридоре стихали, и Занка снова оставался один со своим серым комом. Он почти не включает свет. Зачем? В темноте легче. В темноте он не видит своих глаз в зеркале, не видит синяков, которые ещё не сошли, не видит бритву на раковине. Она всё ещё там, он не убрал её в тот первый раз и не убирает теперь. Мысль о лезвии больше не пугает. Он не думает специально, но мысль появляется на периферии, как забытое обещание. Сегодня он просто лежит на кровати поверх одеяла, в мятой футболке, и смотрит в потолок, и ждёт непонятно чего. Может, сна, может, следующего дня. Может, того, что кто-то придёт и скажет ему, что делать дальше, потому что сам он больше не знает.

***

Он не был уверен, суббота сегодня или нет. Дни слиплись, время размылось, и календарь в телефоне давно перестал что-то значить. Но он обещал. Тот киновечер с подписчиками, попытка сделать традицию. Люди ждали, писали в чате, в комментариях, в личных сообщениях — когда, Занка, когда? Он не мог их подвести. Они были единственным, что у него осталось. Единственным, что не было испорчено, не было грязным, не было связано с той квартирой. Он сел за комп. Движения всё ещё осторожные, тело всё ещё ноет, но за столом легче, можно не двигаться, можно просто сидеть и говорить. Футболку он выбрал с высоким воротом, почти под горло, но она не скрывала всего. Он этого не знал. Или знал, но забыл. Или решил, что не важно. Камера загорелась зелёным. Стрим пошёл. Занка выдохнул и улыбнулся улыбкой, которую зрители знали годами. Спокойной, чуть усталой, но тёплой. Никто не заметил, что улыбка держится на честном слове. — Всем привет. Да, я живой, простите за паузу. Технические неполадки и всё такое. Но сегодня суббота, и киновечер состоится. Сейчас проголосуем.

SHURA:

«ДАААА»

Nana7_20: «Киновечер с Занкой! Я за!»

Shushik: «Ставлю на хоррор, ты так смешно кричишь»

Ademi: «Артхаус! Хочу видеть, как Занка пытается понять смысл»

Fkds: «А можно аниме?»

Milka: «Ты заебал своим аниме»

🐏 🐺: «Последние деньги тебе»

Sofia: «Занка, я тебя люблю»

Skin_Diplom: «Я уже готов донатить»

Hik: «Это будет лучшая суббота!»

Занка кивнул, запуская опрос, и уже собирался зачитать первые варианты, когда в чате мелькнуло другое.

sai:

«Подождите» sai:

«А что с глазами?»

Занка моргнул. На секунду замер.

cavvspid:

«Точно, глаза!» Gluxui_Did:

«Они синие?» lirmi:

«Всегда были серые, разве нет?» w4wwt:

«Линзы, что ли, носил?» Arabuslove:

«Синие глаза, серьёзно? Три года смотрю — не знал» Mancram:

«Красиво, кстати» Ekarnuy:

«Занка, ты нас обманывал?» Alexand_Sobakin:

«Синеглазый красавчик»

Занка моргнул. Линзы, точно. Он забыл о линзах. Забыл надеть, спрятаться, и теперь они смотрели на него настоящего, на того, кого он прятал с первого дня стримов. Синие глаза Нидзику. Глаза семьи. Глаза, от которых он бежал. Он мог бы отшутиться. Мог бы сказать, что экспериментирует с имиджем, что это новые линзы, что свет так падает. Но вместо этого он просто сказал правду, не всю, но кусочек. — Да, — сказал он, и голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Раньше носил серые линзы. Решил, что хватит. Глаза как глаза.

SHURA:

«Синие даже лучше» Nana7_20:

«Тебе идёт» Shushik:

«Главное, чтобы тебе самому нравилось» Ademi:

«Занка без маски, что дальше, ты на самом деле лысый?» Fkds:

«А мне серые больше нравились» Milka:

«Фкус, кому-то не угодишь» Sofia:

«Давайте уже фильм выбирать, хватит про глаза» Skin_Diplom:

«Поддерживаю, глаза — не тема для аукциона» Hik:

«Хотя я бы за синие глаза задонатил» Achivka:

«Всё, проехали, Занка сказал, Занка сделал»

Он выдохнул. Им просто было всё равно. Глаза как глаза. Синие, серые, какая разница. Это было странно облегчающе. — Ладно, — сказал он, возвращаясь к улыбке. — Проехали. Так что смотрим? Предлагайте. Чат загудел вариантами. Хоррор, комедия, артхаус, фантастика, всё как обычно. Аукцион набирал обороты, донаты сыпались, и Занка почти расслабился.

Achivka:

«А давайте "Пленницу"»

sai: «Это та, где девушку похищают и она влюбляется в похитителя?»

cavvspid: «Стокгольмский синдром, жёстко»

Gluxui_Did: «Там ещё концовка тяжёлая, когда она отказывается от спасения»

lirmi: «Я за, это реально сильное кино»

w4wwt: «Тема сложная, но интересно, что Занка скажет»

Arabuslove: «Да ну, депрессивно»

Mancram: «Зато психология, можно обсудить потом»

Ekarnuy: «Занка, ты смотрел "Пленницу"?»

Alexand_Sobakin: «Ставлю на "Пленницу", перебивайте»

Он прочитал название и на секунду замер. «Пленница». Фильм, который он смотрел когда-то давно, ещё до всего. Сюжет он помнил смутно, но основное, да. Девушка, похититель, странная связь, в которой боль переплетается с привязанностью. Стокгольмский синдром. Жертва, которая перестаёт быть жертвой и становится соучастницей собственного плена. Он сглотнул, но улыбка не дрогнула. — «Пленница», значит? — переспросил он, и голос прозвучал ровно, даже с интересом. — Тяжёлая тема. Но если перебьёте остальные ставки, посмотрим. Чат взбесился. Донаты на «Пленницу» полетели один за другим, суммы росли, кто-то влил сразу пять тысяч с комментарием «ради психологии». Занка откинулся в кресле, потянулся за бутылкой воды, и в этот момент ворот футболки съехал на пару сантиметров. На шее, чуть ниже уха, проступили тёмные пятна, два, три, может, больше. Кто-то заметил.

Fkds:

«Занка, а что это у тебя на шее?»

SHURA:

«Это засосы?»

Milka:

«Ого, у кого-то была жаркая неделя»

Ademi: «Ахаха, Занка, ты нас покидал не ради технеполадок»

Sofia: «Кто она? Мы требуем имя!»

Hik: «Или он?»

🐏 🐺:

«Не важно, в какой ты жопе, главное — чтобы никого не было в твоей»

Nana7_20: «Засосы от парня? Пахнет скандалом»

Gluxui_Did: «Да какая разница, главное — Занка счастлив»

Shushik: «Счастлив? Он выглядит так, будто не спал неделю»

Skin_Diplom: «Спорим, это кто-то из стримеров?»

sai: «Рию?»

Alexand_Sobakin: «А может, Энджин? Они же друзья»

Занка читал. Рука с бутылкой замерла на полпути. Улыбка всё ещё держалась на лице, но глаза стали пустыми те самые синие глаза, которые он больше не прятал. Он поправил ворот, неосознанно, почти машинально, и сделал глоток воды, как будто ничего не произошло. — Это не засосы, — сказал он ровно. — Аллергия. Сменил порошок. Чат не унимался.

SHURA:

«Аллергия на чей порошок?» Nana7_20:

«Занка, не ври, мы видели» Shushik:

«Да ладно, пусть у парня будет личная жизнь» Ademi:

«Если аллергия, покажи тогда» Fkds:

«А что, если это правда засосы? Мы осуждаем или радуемся?» Milka:

«Радуемся, конечно» Sofia:

«Я ставил на то, что он одинокий волк. Деньги на ветер» Skin_Diplom:

«Хватит допрашивать, дайте кино смотреть» Hik:

«Занка, не обращай внимания. Мы тебя любим»

«Пленница» проиграла. В последний момент кто-то влил крупную сумму за фантастику, и чат радостно переключился. Занка выдохнул, сам не зная, от чего именно. Фильм оказался ровно тем, чем должен был быть: шумным, ярким, с космическими кораблями и парой хороших шуток. Он комментировал почти на автомате, но чат не замечал. Чат смеялся, кидал донаты, спорил о сюжете. Полтора часа прошли. Он попрощался, поблагодарил за донаты, напомнил о следующем стриме и выключил камеру. Тишина. Он сидел в кресле и смотрел в погасший монитор. В ушах ещё звенел собственный голос, бодрый, спокойный, почти весёлый. Чужой голос. Он не понимал, как продержался эти полтора часа. Не понимал, откуда брал слова, улыбку, смех. Всё это было ненастоящим, но никто не заметил. Или заметили, но промолчали. Какая теперь разница? Встать не получилось. Ноги не слушались, или он просто не понимал, зачем вставать. Куда идти? В душ? Он мылся сегодня, или вчера. В холодильник? Там пусто. В кровать? Там не спится. Он сидел и смотрел в одну точку. Потом что-то внутри надломилось без причины. Просто раз, и всё. Он согнулся пополам, упёрся локтями в колени и задышал часто, рвано, как будто его ударили в живот. Воздуха не хватало, хотя в комнате было полно воздуха. Он пытался вдохнуть глубже, но грудную клетку сжимало, и каждый вдох был мелким, бесполезным. Слёз не было, он не плакал. Просто дышал и не мог надышаться, и в голове крутилось одно и то же: «Я не справляюсь. Я не справляюсь. Я не справляюсь». Он не знал, сколько это длилось. Минуту, десять, полчаса. Время снова перестало иметь значение. Когда дыхание выровнялось, он остался сидеть в той же позе, сгорбленный, пустой, выжатый. В висках стучало, в груди саднило. Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон, но не сдвинулся с места.

Джаббер.

Он видел, что Занке хреново. Видел и не подал виду. Ему самому когда-то было так же. Первый раз, он помнил его смутно, но тело не забыло. Боль, неловкость, чужой вес сверху, невозможность пошевелиться. Никто не спрашивал, хочет он или нет. Никто не гладил по голове. Он пережил это сам, и ничего — выжил. Стал сильнее. Так почему Занка не справится? Занка сильный, умный, он поймёт. А пока, он помог. Он всё сделал правильно. Когда всё закончилось, он поднял Занку, осторожно, бережно, поддерживая за плечи. Тот еле переставлял ноги, голова висела, глаза смотрели в никуда. Джаббер довёл его до ванной, включил воду, тёплую, не горячую, и поставил Занку под струи. Тот стоял, не двигаясь, пока Джаббер смывал с него пот и кровь, аккуратно, почти невесомо. Он целовал его плечи, пока Занка стоял под душем, нежно, без языка, просто касаясь губами мокрой кожи. Лопатки, позвоночник, шея. «Всё хорошо, — говорил он шёпотом, уткнувшись в затылок. — Поболит и пройдёт, первый раз всегда так. Ты молодец. Ты справился». Занка молчал. Просто стоял и молчал, опустив руки, и вода стекала по его спине, по бёдрам, по чужим синякам, которые уже начинали проступать. Джаббер провёл пальцами по одному из них, тёмному, на пояснице и поцеловал туда же, легко, почти не касаясь. Он не хотел делать больно. Он хотел, чтобы Занка знал: о нём заботятся. Его не бросили, он не один. Ему нужно было не возбуждение Занки. Ему нужно было другое, связь, обладание, подтверждение и он его получил. Тело Занки не отвечало ему, ну и что? Тело врёт. Тело не знает, что для него хорошо. Джаббер знает. Он научит. После душа он вытер Занку полотенцем, тщательно, каждую складку, каждую впадину. Одеваться тот не мог: пальцы дрожали, руки не слушались. Джаббер сам натянул на него бельё, застегнул пуговицы на рубашке, сверху накинул свою толстовку, тёплую, с высоким горлом, чтобы скрыть следы на шее. Занка не сопротивлялся. Он вообще ничего не делал, просто стоял и позволял, как кукла, которую бережно собирают обратно. Джаббер наклонился и завязал ему шнурки. Занка даже не опустил голову, смотрел куда-то в стену, и глаза его, синие, настоящие, были совершенно пустыми. Джаббер подумал: красивые. — Вот так, — сказал Джаббер, выпрямляясь. — Теперь порядок. Он проводил Занку до дома, через пустой утренний парк, по скользким тротуарам, держа под локоть. Занка шёл медленно, неестественно, будто каждое движение требовало усилий. Дышал неглубоко, рвано, иногда замирал на пару секунд и только потом делал следующий шаг. Джаббер не торопил. Он ждал, придерживал, поправлял съехавший ворот толстовки. У подъезда он остановил его, развернул к себе и обнял, крепко, насколько позволяло чужое напряжённое тело. Занка не ответил на объятие, просто замер. Руки висели вдоль тела. Дыхание было поверхностным, вдох давался с трудом. — Ты мой теперь, — сказал Джаббер ему в макушку. — Отдыхай. Я напишу. Занка не ответил. Зашёл в подъезд, и дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Джаббер стоял ещё минуту, глядя на дверь. Потом развернулся и пошёл к себе. Он не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме странного, непривычного тепла где-то под рёбрами. Занка — его. Всё правильно. Всё как надо.

***

Дверь квартиры закрылась за ним с глухим щелчком, и Джаббер наконец выдохнул, как выдыхают после долгого, важного дела, которое завершилось именно так, как нужно. Он скинул куртку, не глядя бросил её на стул и прошёл в комнату. Однокомнатная, старая, с вечно тусклой лампочкой и запахом табака, въевшимся в стены, но сейчас она казалась ему почти уютной. Он чувствовал подъём. Не просто удовлетворение или сытость, что-то большее, что-то лёгкое и горячее одновременно, разливающееся от груди к конечностям. Душа, если она у него была, расправлялась, как смятый лист бумаги, который наконец разгладили. Он сделал это. Он получил то, что хотел. И не просто получил, он позаботился, он был нежным, он всё сделал правильно. Занка теперь по-настоящему его. Не в фантазиях, не в чате, не в Дискорде. Физически. Окончательно. И эта мысль грела сильнее, чем алкоголь, сильнее, чем всё, что он пробовал раньше. Он опустился в кресло, потянулся к столу и взял с края пепельницы заранее скрученный косяк, как награду, завершающий штрих. Прикурил, затянулся глубоко, и дым заполнил лёгкие мягким, тёплым облаком. Он откинул голову назад, глядя в потолок, и позволил себе просто плыть. Тело всё ещё помнило. Плечи Занки под его ладонями, узкая спина, влажная кожа, запах, теперь он был везде, на пальцах, на одежде, в волосах. Он не хотел смывать его. Он хотел, чтобы этот запах остался как можно дольше. Как доказательство. Дым плыл к потолку, растворялся в полумраке, и вместе с ним растворялись остатки напряжения. Джаббер улыбался, не широко, а так, уголками губ, лениво и довольно. Он думал о том, как Занка зажмуривался. Как пытался отвернуться и не мог. Как после, под душем, стоял тихо-тихо, пока Джаббер целовал его плечи. Он затянулся ещё раз и медленно выдохнул дым в сторону стены с фотографиями. В комнате было тихо, только за окном шумел ветер да скрипели половицы под чьими-то шагами этажом выше. Джаббер закрыл глаза и позволил себе провалиться в это тепло, в смесь травы, воспоминаний и чувства, которое он не мог назвать, но которое было ближе всего к счастью. Он не знал, что будет дальше. Не знал, когда они увидятся снова. Он докурил, затушил окурок в пепельнице и остался сидеть в темноте, улыбаясь потолку.

Сегодня 07:05 «Доброе утро. Как ты? Сладко спалось?»

Он подождал пару минут. Ответа не было. Ну, конечно. Занка, наверное, ещё спит. После такой ночи нужно много спать, организм восстанавливается, тело отдыхает. Это нормально. Джаббер потянулся в кресле и написал снова.

Сегодня 07:12 «Я всё ещё чувствую тебя. На пальцах, на губах. Ты везде. Я не смывал специально. Хочу, чтобы подольше осталось.»

Сегодня 07:15 «Ты был такой красивый. Я, кажется, не говорил тебе этого раньше. Надо было сказать. Ты очень красивый, Занка. Особенно когда ты настоящий. Со мной ты настоящий, я знаю.»

Сегодня 07:23 «Как твоё тело? Побаливает? Это нормально. У меня тоже так было в первый раз, пройдёт через пару дней. Надо просто отдыхать и пить больше воды.»

Сегодня 07:31 «Я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Не как просто парня, не как стримера. Как тебя. Как Занку. Ты мне важен. Ты единственный, кто вообще что-то для меня значит. Я раньше не чувствовал такого, вообще. А с тобой — да.»

Сегодня 07:40 «Твои плечи пахнут мылом, я запомнил. И ложбинка на пояснице. И то, как ты дышал, когда я целовал тебя в шею. У тебя кожа мягкая, я не ожидал, думал, у стримеров кожа грубая от нервов, а у тебя нет. Ты мягкий.»

Сегодня 07:48 «Помнишь, как ты зажмуривался? Это было так трогательно.»

Сегодня 07:55 «Ты, наверное, ещё спишь. Отдыхай. Я пока тут посижу, подумаю о тебе. Я всегда о тебе думаю. Уже три месяца, и теперь ещё больше. Теперь я знаю, какой ты на вкус. Это не передать словами.»

Сегодня 08:10 «Я смотрел на твои руки, когда ты спал. У тебя длинные пальцы. Я раньше не замечал. На стримах ты их прячешь под столом, а зря. У тебя красивые руки.»

Сегодня 08:22 «Занка. Ты мой теперь. Ты сам это знаешь. Я не давлю. Я просто хочу, чтобы ты понимал: я тебя не брошу. Я тебя никогда не брошу. Что бы ни случилось. Ты можешь не отвечать. Я подожду.»

Сегодня 08:35 «Просыпайся, когда будешь готов. Я люблю тебя.»

Он писал не переставая. Короткие сообщения, длинные, с вопросами и без. Он не считал их, просто писал, когда чувствовал, что хочет.

«Я пересматриваю твои старые стримы. Тот, где ты проходил хоррор. Ты так смешно кричал. Я скучаю по твоему голосу.»

«Занка, ты где? Ты не заходишь в сеть. Я не волнуюсь, просто спрашиваю.»

«Я хочу увидеть тебя снова.»

«Твоё кольцо у меня на пальце. Оно уже как родное. Спасибо. Это лучший подарок в моей жизни.»

«Я помню, как ты дрожал, когда я тебя обнимал у подъезда. Я хотел бы обнять тебя снова. Просто обнять. Ничего больше. Честно.»

Занка не отвечал. Иконка статуса оставалась серой, Джаббер проверял каждые полчаса, и каждый раз ничего.

Тамзи.

Тамзи заметил не сразу. Он вообще не должен был замечать, у него своих проблем хватало. Сосед по квартире, не его забота. Занка давно стал тихим. Не шумел, не включал музыку. Но раньше в их квартире была жизнь: приглушённый смех на стримах, шаги на кухню за чаем, иногда голос, он разговаривал с кем-то в дискорде. Теперь — ничего. Как будто комната Занки вымерла. Первые дни Тамзи убеждал себя, что это нормально. Стримеры, народ дёрганый, у них то депрессия, то выгорание, то порыв вдохновения. Пройдёт. Он стучал пару раз, Занка открывал, говорил «нормально» и закрывал дверь. Лицо серое, глаза пустые, но живой. Живой же. На третий день позвонила Рию. Телефон завибрировал на тумбочке, когда Тамзи только провалился в дрёму после ночной смены. Он чертыхнулся, глянул на экран. — Да. — Тамзи, привет. Прости, что так рано. Я не могу дозвониться до Занки, вообще. Ни в Дискорде, нигде. Он дома? Тамзи потёр глаза и сел на кровати. — Дома. В своей комнате, я его видел вчера. Или позавчера. — И как он? Тамзи замолчал. Он не знал, как ответить. «Нормально» это было бы враньём. «Хреново» это было бы предательством. А Рию знала его достаточно давно, чтобы услышать ложь в голосе. Он выбрал правду, не всю, но часть. — Странный. Молчит, не выходит почти. Я слышу воду по ночам, и всё. Рию на том конце выдохнула не то с облегчением, не то с тревогой. — Он не отвечает мне уже несколько дней. Я думала, он просто занят, но сейчас уже... Я не знаю, что-то случилось. Вы же живёте вместе, ты должен хоть что-то знать. — Я не знаю, Рию. Он не говорит. Я спрашивал, он сказал «нормально». Ты же знаешь, как он говорит «нормально». — Знаю, — тихо сказала она. — Именно поэтому я и звоню. Тамзи, ты можешь просто... проверить его? Не от меня. Просто так. Постучись, скажи, что чай кончился, или что угодно. Мне нужно знать, что он хотя бы ест. Тамзи хмыкнул. Чай кончился. Как будто Занка поверит. — Ладно, проверю, наберу тебе потом. — Спасибо. Я серьёзно, волнуюсь за него. — Я знаю. Я тоже. Он сбросил вызов и уставился в стену. Спать уже не хотелось. Он думал о том, что Рию звонила ему, значит, реально переживает. И о том, что он сам, живя с Занкой в одной квартире, не заметил, когда всё стало настолько плохо. В тот же день Тамзи постучал в дверь Занки. Долго ждал, дверь приоткрылась, Занка стоял в проёме, закутанный в одеяло, глаза уставшие, чужие. — Привет, я в магазин. Пойдём, заодно купим что-нибудь нормальное. У нас в холодильнике пусто. Занка покачал головой. — Я не могу. — Почему? Пауза. Занка отвёл взгляд, потянул одеяло выше, почти к подбородку. — Он может быть там. Тамзи нахмурился. — Кто он? Занка не ответил. Но Тамзи понял сразу, слишком хорошо понял. Внутри что-то сжалось, холодное, липкое, но он не подал виду. Потому что если Занка узнает, что Тамзи знает Джаббера, это конец. Если узнает, что Тамзи сливал информацию, это хуже, чем конец. Так что Тамзи просто кивнул и сказал ровно: — Весь район не в его кармане. Пять минут туда, пять обратно. Занка покачал головой снова. Медленно, но твёрдо. — Нет. Прости. Он закрыл дверь. Тамзи остался стоять в коридоре и чувствовал себя последней тварью. Потому что он знал, кого боится Занка. И знал, что этот страх, отчасти и его рук дело. Вечером он набрал Рию. — Не выходит. Сказал: «он может быть там». — Кто он? Ты знаешь? — Понятия не имею. Может, семья. Может, брат. Гока кажется объявлялся пару дней назад. Рию поверила. Или сделала вид, что поверила. — Я приеду завтра или послезавтра. Не говори ему. — Хорошо — сказал Тамзи.

***

Стол был его. Не в смысле собственности, в смысле власти. Тамзи стоял за зелёным сукном, перебирал фишки длинными пальцами, и каждый жест был отточен до автоматизма. Он мог разложить колоду в веер одной рукой, мог подтасовать карту так, что даже опытный глаз не заметил бы, мог улыбнуться клиенту ровно настолько, чтобы тот расслабился и сделал ставку чуть больше, чем собирался. Это была его работа. Сегодня за столом сидело трое: пожилой мужчина в дорогом пальто, которое он, кажется, не снимал уже вторые сутки, молодая женщина с нервными пальцами и парень лет тридцати, явно офисный работник, который пришёл спросонья после смены и спускал премию. Тамзи видел таких каждый день. Они приходили с деньгами, уходили без, но почти никогда не злились. Казино Зодила держалось не на удаче, а на атмосфере, и на паре капель химии в вентиляции. Дурман работал мягко. Не вырубал, не туманил рассудок полностью, снимал острые углы. Проигрыш уже не казался катастрофой, а воспринимался как часть игры. «Повезёт в следующий раз», говорили они и лезли в карман за новой купюрой. Тамзи не знал, что именно распыляют в воздухе, это была не его зона ответственности. Его зона была здесь: карты, фишки, улыбка. — Делаем ставки, господа, — произнёс он. Пожилой двинул в центр стопку фишек, уверенно, уже не считая деньги. Женщина колебалась, но потом добавила свою ставку, чуть меньше. Офисный парень посмотрел на свои карты, на Тамзи, снова на карты и выдохнул: — Ещё одну. Тамзи сдал. Карта легла на сукно мягко, без звука. Перебор. Парень цокнул языком, но не расстроился, просто откинулся на спинку стула и махнул рукой, мол, бывает. — Ничего, — сказал он с полуулыбкой. — В следующий раз. — Конечно, — кивнул Тамзи. — Удача любит терпеливых. Он врал. Удача никого не любила, всё решали пальцы крупье. Но клиентам этого знать не полагалось. Им полагалось пить бесплатные коктейли, дышать дурманом и уходить с лёгким чувством, что они хорошо провели время. А то, что карманы пустые, так это мелочи. Тамзи сгрёб фишки к себе. Пожилой заказал ещё выпивку, женщина поправила волосы и улыбнулась Тамзи чуть дольше. Он улыбнулся в ответ. В перерыве между ставками он заметил движение у бара. Джаббер. Тот стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на стол. На Тамзи. Ждал. Тамзи закончил раздачу, объявил перерыв на пару минут и отошёл к бару. Джаббер не двинулся с места. Только когда Тамзи подошёл вплотную, спросил негромко: — Как он? Тамзи взял стакан воды, сделал глоток. — Хреново. Гаснет с каждым днём. Джаббер моргнул, уголок рта дёрнулся. — Он не выходит? — Нет. — Совсем? — Совсем. Джаббер замолчал, потёр переносицу и вдруг сказал — тихо, почти растерянно: — Я пишу ему каждый день. Утром, днём, вечером. Он не отвечает, даже не заходит в сеть. Я не понимаю. Тамзи хмыкнул и сделал глоток воды. — До него сейчас не дописаться и не дозвониться. Я в курсе, телефон сломан. Даже Рию не может пробиться, а она его давняя подруга. Так что дело не в тебе, он просто ушёл в глухую. Джаббер слушал, чуть наклонив голову. — Ясно, — сказал он. — Значит, дело не во мне. Тамзи не стал уточнять, что дело как раз в нём. Просто кивнул и решил копнуть глубже. Осторожно, без нажима. — Слушай, — сказал он, понижая голос, — ты говоришь, что позаботился о нём. Но я живу с ним и вижу: он выглядит так, будто его переехало грузовиком. Не ест, не спит, из комнаты не выходит. Я таких, как он, видел только в одном месте, в женском туалете, когда девчонки после неудачного вечера с клиентом рыдают в три ручья. Так что скажи мне прямо: что у вас было? Джаббер ответил без тени сомнения: — Мы были вместе в первый раз. Он был тихий, не кричал, почти не двигался. Я думал, это нормально. Проводил до дома, он продолжал молчать. Тамзи слушал и чувствовал, как внутри всё леденеет. «Тихий, не кричал, почти не двигался». Это не секс и не первый раз. Это когда человек не может ни кричать, ни двигаться, потому что его накачали, потому что тело не слушается, потому что страх парализовал горло. Тамзи знал препараты, которые используют в казино. Знал, как они работают. И он знал Джаббера. Он всё понял, но виду не подал. Он не сочувствовал Занке или Джабберу. — Ясно, — сказал Тамзи ровно, ставя стакан на стойку. — Ты прав. Просто дай ему время. Джаббер кивнул, удовлетворённо, как будто получил подтверждение, которое хотел услышать. А Тамзи уже думал о другом: о том, что теперь он знает, и это знание. Сдавать Джаббера нельзя, потому что тогда всплывёт и его собственная роль. Но и делать вид, что ничего не случилось, больше не получится. Он вернулся к столу. Клиенты ждали. Пожилой что-то рассказывал женщине, парень тасовал оставшиеся фишки. Тамзи занял своё место, разложил новую колоду и снова улыбнулся профессионально. — Продолжим, господа. Делаем ставки. Он сдал карты. Пожилой выиграл. Женщина проиграла, но не расстроилась, парень снова попросил карту и снова получил перебор, но на этот раз даже смеялся. — Я сегодня в минусе, — сказал он. — Но вечер хороший. — Главное вечер, — согласился Тамзи. Джаббер всё ещё стоял у бара. Тамзи чувствовал его взгляд спиной, но не оборачивался.

Занка.

Дни шли, и с каждым днём он ненавидел своё тело всё больше. Не за то, что оно слабое, за то, что оно запомнило. Кожа помнила чужие прикосновения, мышцы помнили напряжение, которое не получалось сбросить, кости помнили тяжесть, которую пришлось выдержать. Он не мог раздеться, не вздрогнув. Не мог лечь в кровать, не чувствуя чужого присутствия, хотя в комнате никого не было и не было уже давно. Тело предало его. Оно не сопротивлялось. Оно лежало и позволяло. И теперь он платил за это каждую минуту. Душ стал пыткой. Он заходил в ванную, закрывал дверь на щеколду и стоял, собираясь с силами, прежде чем стянуть одежду. Каждое движение отзывалось где-то внутри, не столько болью, сколько памятью о боли. Он включал холодную воду, залезал под струи и мылся быстро, яростно, почти сдирая кожу мочалкой. Он не смотрел вниз, не смотрел на бёдра, на живот, на плечи, на всё, что трогали чужие руки. Он смотрел в стену, на кафель, на трубы, куда угодно, только не на себя. Но иногда взгляд сам возвращался. Зеркало. Запотевшее, мутное, но он всё равно видел очертания, худые плечи, выпирающие ключицы, тени под глазами. Чужой человек. Чужое тело. Он отворачивался быстро, но было поздно. Отвращение уже поднималось откуда-то из живота, горячее и тошнотворное. Он стоял под ледяной водой и ждал, пока оно отступит. Оно не отступало. Сегодня он задержался в ванной дольше обычного. Выключил воду, но не вышел. Стоял, опустив руки, и слушал, как капли стучат по кафелю. Потом, сам не зная зачем, опустил взгляд. Бедро. Внутренняя сторона, чуть ниже паха. Там, где чужие пальцы сжимали его кожу, оставляя синяки. Они уже пожелтели по краям, но в центре всё ещё темнели, лиловые, бурые, почти чёрные. Следы. Он смотрел на них и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Это было его тело, но оно принадлежало кому-то другому, тому, кто оставил эти метки. Занка отвернулся от зеркала и перевёл взгляд на раковину. Бритва. Он смотрел на неё каждый раз, когда выходил из душа. Каждый раз задерживал взгляд на секунду дольше. Пальцы сами потянулись к пластиковой ручке. Он взял бритву, повертел в руке, лёгкая, почти невесомая. Он надавил большим пальцем на пластик сбоку, и лезвие отделилось от ручки с тихим щелчком, тонкая полоска металла, острая, холодная. Он держал её в пальцах и смотрел, как свет от лампы скользит по кромке. Мысль была спокойной. Почти заботливой. «Если сделать больно снаружи, может, внутри станет тише. Может, тело снова станет моим. Может, я смогу им управлять. Может, я почувствую хоть что-то, кроме этого». Он опустился на край ванны, всё ещё мокрый, всё ещё голый, и посмотрел на свои бёдра. Лезвие дрожало в пальцах от напряжения, от того, что он слишком долго сжимал его, боясь отпустить и боясь начать. Он поднёс лезвие к коже. Туда, где синяк был самым тёмным. Металл коснулся бедра, холодный, острый, отрезвляющий. Занка замер. Дыхание сбилось. Он не надавил, просто держал лезвие у кожи и чувствовал, как та подрагивает под сталью, как пульс отдаётся в кончиках пальцев, как тишина в ванной становится оглушительной.