Плоть врага

У Рона — Блейз. Они теперь частенько спускаются вместе в подземелья после тренировок по квиддичу, и та старая аудитория всё чаще оказывается окружена заглушающими чарами неспроста. У Джинни — чёртов Нотт, и они очень органично смотрятся, пусть и чаще скрываются в астрономической башне. А что у меня? У меня — всё более отчётливое чувство, что я отстаю. Не в очках на доске, на неё мне должно быть плевать. В чём‑то более важном. В том, что Джинни ухватила сразу, а я до сих пор обхожу по широкой дуге, как дом в Годриковой впадине: он стоит, отремонтированный, готовый к жизни и вечеринкам, а я всё равно малодушно отсиживаюсь у Сириуса на Гриммо. Малфой сидит на другом конце Большого зала: светловолосый, вытянутый, с идеальной осанкой и этим своим «я‑не‑смотрю‑на‑тебя‑Поттер‑но‑я‑знаю‑что‑ты‑смотришь». Каждый раз, когда я пытаюсь подумать и решить, с кого хочу начать покорение списка, он каким‑то мистическим образом оказывается в зоне видимости. Малфой. Это бесит. Потому что начать с Малфоя — значит признать, что он для меня на первом месте. Что вся эта игра, которую я начал с этим ёбаным Списком, на самом деле про Драко. А я, как всякий безответственный идиот, делаю то, что всегда делаю, когда страшно признать очевидное: ухожу в другую крайность. Мне надо сыграть по‑крупному. Я повторяю это себе перед зеркалом в спальне. Рон, к счастью, уже ушёл на тренировку — он теперь ходит туда с удвоенным энтузиазмом: сегодня у него появилась очень конкретная мотивация задержаться чуть дольше рядом с загонщиком Слизерина. Из зеркала на меня смотрит растрёпанный придурок с кругами под глазами после ночи, полной грандиозных планов, которые я малодушно не выполняю. Я оскаливаюсь своему отражению. Зеркало дипломатично молчит. Мысль оформляется в голове. Снейп. Человек, который семь лет подряд вливал в меня всю свою ненависть. И Люциус Малфой — аристократ до мозга костей, бывший Пожиратель, который чуть не убил меня в Министерстве. Оба считают меня сопливым идиотом и один из них, возможно, очень скоро об этом пожалеет. Если я смогу нагнуть хотя бы одного из этих двоих, мне уже не покажется невозможным замахнуться на кого угодно. Логика? Никакой. Это не логика, это личная секс‑терапия, и правила я придумываю на ходу. План дозревает пару дней: пока я наблюдаю за Снейпом на занятиях — как он двигается, как бросает взгляд поверх класса, — и параллельно замечаю Люциуса в коридорах Хогвартса (он теперь появляется здесь слишком часто, «попечительский совет» и вся такая политическая херня). Я отмечаю, как они смотрят друг на друга. Как Снейп чуть опускает плечи, когда Люциус входит в комнату. Как Люциус едва заметно поворачивает голову в сторону Северуса, даже когда разговаривает с Дамблдором. Между ними что‑то есть. Это что‑то становится слишком очевидным на третий день моих терзаний, когда я случайно — или, ладно, не случайно, давайте будем честны — шпионю, и после ужина профессор не возвращается в свои подземелья, а сворачивает в восточное крыло, туда, где расположены гостевые комнаты для «особых посетителей». Я следую за ним в мантии-невидимке. Потому что, ну, конечно, я — Гарри Поттер, у меня есть мантия-невидимка, и я использую её для того, чтобы подсматривать за своими профессорами. Моя моральная деградация идёт по плану, спасибо, Дамблдор. Коридор тускло освещён факелами: свет полосами падает на каменный пол, стены в зелёноватых тенях. Снейп идёт быстро, мантия чёрной волной стелется за ним. Я держусь на расстоянии, стараясь не дышать слишком громко. Он останавливается у крайней двери, даже не думает стучать — просто заходит, и дверь мягко закрывается за ним. Я подкрадываюсь ближе. Прислоняюсь ухом. Сначала — тишина. Потом ловлю приглушённые голоса. Бархатный, хриплый Снейпа и второй — вежливый, ленивый, с интонациями «я родился с серебряной ложкой в заднице». Люциус. Я проверяю дверь палочкой — обычные охранные чары, которые можно обойти, если знаешь как. А я знаю. Я, блять, провёл последнюю ночь, изучая заклинания для бесшумного проникновения в закрытые помещения. Гермиона бы мной гордилась. Или пришла бы в ужас. Взмах. Заклинание. Дверь поддаётся, приоткрывается на пару сантиметров. Я прижимаюсь глазом к щели. Комната оформлена в тёмных тонах: зелёные шторы, массивная мебель, камин с догорающими поленьями. И посреди комнаты — они. Снейп стоит у камина, руки скрещены на груди, чёрная мантия спадает тяжёлой тёмной кучей. Весь из себя закрытый и неприступный. Лицо… удивляет. Никакой привычной маски презрения. Оно у него расслабленное, какого я никогда не видел на уроках. Люциус сидит в низком кресле, откинувшись, одна нога небрежно закинута на другую. Светлый хвост волос идеально гладкий, ни одного выбившегося локона. В руке — бокал с янтарной жидкостью. Он смотрит на Снейпа снизу вверх — без скуки, без привычного высокомерия, скорее с внимательным ожиданием. — Ты опоздал. — У меня были дела. — У тебя всегда дела. — Люциус делает небольшой глоток. — Иди сюда. И Снейп идёт. Просто идёт. Не огрызается, не делает паузу для драматического эффекта. Подходит к креслу, останавливается прямо перед Люциусом, плечи чуть опущены, руки свободно свисают вдоль тела, едва не касаясь колен Малфоя. Люциус ставит бокал на столик. Поднимает руку — длинные бледные пальцы пробегаются по брюкам и задевают край мантии — он берёт Снейпа за запястье. Уверенным движением тянет его вниз. Снейп опускается на колени. У меня во рту моментально пересыхает. Вот он, самый страшный профессор Хогвартса, человек, который одним взглядом может заткнуть целый класс. Стоит на коленях перед мужчиной и на лице у него нет ни тени унижения. Только сосредоточенность и… спокойствие. Люциус запускает пальцы в его сальные (ладно, чуть менее сальные, чем в гриффиндоре принято обсуждать) волосы. Медленно, почти нежно. — Скажи, чего ты хочешь. Снейп поднимает на него глаза. Секунду молчит, будто сомневается, действительно ли ему нужно говорить это вслух. Люциус сжимает волосы чуть сильнее. — Я хочу тебя, — голос Снейпа — низкий, хриплый, совершенно не похожий на тот холодный тон, которым он обычно объявляет мне, что я всё испортил. Люциус улыбается: не той светской улыбкой, которой он встречает министров, а коротко, удовлетворённо. Руки Снейпа ложатся ему на колени, пальцы скользят по ткани дорогих брюк, медленно поднимаясь вверх по бёдрам. Никакой суеты — слой за слоем он расстёгивает мантию, жилет, ремень. Моё дыхание сбивается. Я прекрасно понимаю, что это вообще не для моих глаз, и только сильнее завожусь. Прекрасно, Поттер, новая глубина морального дна освоена. Люциус откидывается в кресле, позволяя Снейпу свободу действий. Рука Малфоя всё ещё лежит на затылке, когда Северус наклоняется вперёд, чтобы провести губами по внутренней стороне бедра, Люциус шепчет: — Медленнее. Снейп замирает, потом правда замедляется. Его язык проходит по бледной коже и Люциус чуть прикрывает глаза. — Да, — выдыхает он. Это «да» звучит как отметка «отлично». Снейп реагирует мгновенно: плечи у него расслабляются. Люциус подкидывает ему короткие реплики: «выше», «здесь», «так». Никаких приказов — скорее указания, которые Снейп, кажется, ждёт. Хочет слышать. И я вдруг догадываюсь, что всё не так просто. Я думал, что тот, кто сверху, тот, несомненно, будет командовать. Но теперь, глядя на них, понимаю, что пусть Люциус говорит что-то, но Снейп исполняет это в пределах того, что умеет и хочет. Кто из них сверху сейчас? Снейп спускается ниже. Его губы смыкаются вокруг члена Люциуса — и я вижу, как пальцы аристократа сильнее сжимаются в волосах Северуса. Короткий выдох. Снейп двигается ритмично, бёдра Люциуса чуть приподнимаются навстречу, его дыхание становится громче. — Смотри на меня, — просит он. Снейп поднимает глаза, не прекращая двигать головой. Их взгляды встречаются. Люциус, который вроде просто сидит и получает удовольствие, Снейп, который, как мне стало казаться, руководит процессом, на самом деле ищет одобрения в глазах партнёра. Я совсем запутался и не совсем понимаю, что уже трогаю себя через джинсы. Ткань грубо трётся о головку, чувствительность зашкаливает, и это отвратительно и прекрасно одновременно. Снейп ускоряется. Люциус уже не говорит, только дышит — тяжело, чаще, свободная рука вцепляется в подлокотник. В какой‑то момент его спина выгибается, он издаёт низкий, короткий стон, который никак не вяжется с его привычным образом ледяного ублюдка. Снейп не отстраняется. Проглатывает всё и потом ещё несколько секунд остаётся на месте, пока Люциус гладит его волосы, теперь уже нежно и успокаивающе. — Хорошо, — голос у Люциуса чуть охрипший. — Иди сюда. Он подтягивает Снейпа к себе. Тот поднимается — колени у него слегка подрагивают, но лицо… лицо у него сейчас невероятно спокойное. Люциус притягивает его ближе и целует — медленно, с удовольствием, и Снейп отвечает с тем же жаром. Они меняются местами: теперь Снейп оказывается в кресле, а Люциус — над ним, оседлав его, колени по обе стороны от худых бёдер профессора. Рука Люциуса лежит у него на груди, прижимает к спинке кресла. Снейп смотрит снизу вверх, взгляд у него открытый, почти мягкий. И я вижу там не вызов и не страх. Там доверие. Северус Снейп доверяет Люциусу Малфою, чёртову аристократу, настолько, что позволяет себе быть ведомым. И тут меня накрывает. Я смотрю на них и понимаю, как сильно ошибался. Я думал, что секс — это какое-то дурацкое соревнование. Кто поставил галочку в списке, кто кого поимел. Я сам этот ёбаный список придумал. Сначала Джинни с её Ноттом, теперь вот это — вынуждает меня как-то пересмотреть такую дурацкую однобокую картинку. Секс это пиздец сложная система договорённостей, где «кто сверху» вообще не главное. И даже кто в кого что пихает не доказывает, не утверждает и не помогает мне понять, кого же тут поимели. Мой член по‑прежнему стоит, но к возбуждению примешивается ещё что‑то. Любопытство. Зависть. Страх. Я смотрю на двух взрослых мужчин, у которых за плечами, очевидно, куча общего опыта, и хочу туда. Если я сейчас уйду, я буду думать об этом неделями. Если останусь просто смотреть — тоже. Если я зайду… это может стать частью Списка. И это будет очень, очень неправильным. Но если я не буду действовать слишком активно, может, пронесёт? Я проверяю мантию‑невидимку — ткань холодит пальцы, но для того, что я собираюсь сделать, её мало: любое касание выдаст присутствие. Она надёжно скрывает меня, но для того, что я задумал, её может быть недостаточно — слишком легко задеть, может быть заметно движение ткани. Мне нужно действовать умнее. Чары невидимости? Я вычитал про одни в запретной секции на прошлой неделе. Сложное заклинание, которое накладывается не на предмет, а на тело, и делает тебя не просто невидимым, но и нематериальным на уровне колебаний воздуха. Никаких случайных прикосновений, пока ты сам этого не захочешь. Я шепчу заклинание, проводя палочкой вдоль всего тела, чувствуя лёгкий холодок по коже — как будто меня обдали ледяным туманом — признак того, что всё работает. Я снимаю мантию, оставляю её аккуратной кучкой в нише коридора и возвращаюсь к двери. Внутри они всё ещё заняты друг другом. Снейп стоит у камина, опираясь руками на каминную полку, рубашка расстёгнута, шея блестит от пота. Люциус входит в него сзади — медленно, с оттяжкой. Отсветы огня пляшут по лицу профессора, являя мне выражение мучительного, почти благодарного наслаждения. Он кусает губу, пытаясь не стонать, но Люциус наклоняется к его уху, шепчет что‑то — и Северус всё‑таки издаёт хриплый звук, почти всхлип. Дверь открывается совершенно бесшумно. Я вхожу. Чары держат идеально: воздух не шевелится, ни одна доска не скрипит. Они слишком заняты друг другом, чтобы ловить тонкие изменения в охранной магии. Я подхожу ближе. Теперь всего три шага между нами, и от близости у меня слегка кружится голова. Снейп выгибается назад, затылок ложится Люциусу на плечо. Толчки становятся глубже, ритмичнее. Малфой одной рукой держит его за талию, другой — за шею, чуть сжимая горло, но не перекрывая дыхание. Снейп хрипло выдыхает, и его рука тянется вниз, к собственному члену. — Нет, — спокойно говорит Люциус. — Не трогай себя. Снейп замирает. Пальцы с усилием возвращаются наверх, на каминную полку. И он ждёт — пока Люциус трахает его, пока Люциус диктует условия, пока Люциус решает, когда ему можно кончить. Это так далеко от моих прошлых представлений о том, как работает власть в постели, что мне на секунду становится стыдно перед всеми предыдущими партнёрами. Я делаю ещё шаг. Теперь я стою у них за спиной. Член Люциуса входит в Снейпа — и выходит, блестя от смазки (я, очевидно, пропустил момент подготовки, пока занимался собственными чарами). По тому, как легко всё происходит, понятно, что это далеко не первый раз. Люциус точно знает, до какой глубины можно войти, не делая больно, и Снейп явно доверяет ему это знание. Моя очередь. Я решаю начать с Люциуса. Почему? Потому что он — центр этой композиции. Если я смогу вписаться в его ритм, Снейп неизбежно примет меня как часть происходящего. Если нет — я отхвачу от обоих, и, честно говоря, заслуженно. Я протягиваю руку, всё ещё невидимый и «неощутимый», и веду ладонью по его плечам. Люциус вздрагивает, но не останавливается. — Северус? — его голос звучит вопросительно. Он уверен, что это Снейп трогает его, хотя обе руки профессора в данный момент хватаются за полку. Я веду ладонью ниже, по спине — чувствую под пальцами тонкий, мокрый от пота хлопок, мышцы под ним. Люциус на секунду замирает. — Продолжай, Люц, — сипло выдаёт Снейп, явно посмеиваясь. — Не останавливайся. Люциус колеблется. Потом продолжает — но теперь в его движениях появляется что-то новое. Неуверенность? Любопытство? Он продолжает входить в Снейпа, но его спина — под моими пальцами — напряжена. Я опускаю руку ниже, на его ягодицы — крепкие, сжатые от напряжения. Он сейчас глубоко внутри Снейпа. Я кладу ладонь, чуть сжимаю, чувствуя, как дергается мужчина. — Что за… — он не заканчивает фразу. Мои пальцы скользят в ложбинку, раздвигая ягодицы. Находят вход — сжатый, сухой, явно не подготовленный. Я не тороплюсь. Шепчу короткое заклинание смазки. Мои пальцы становятся влажными. — Северус, — в голосе Люциуса появляется что-то новое, может предвкушение. — Здесь кто-то есть. — Я знаю, — довольно спокойно отвечает Снейп. — Я почувствовал его минуту назад. Продолжай, Люц. Пусть делает, что хочет. Ах вот как. Значит, я не такой ахуительный мастер скрытности, как думал. С другой стороны, это звучит как разрешение. Как приглашение. Я ввожу палец. Один. Медленно, аккуратно. Люциус сжимается вокруг него, сопротивляясь. Его член всё ещё внутри Снейпа, и теперь он замирает, фокусируясь на новом ощущении. Тесный. Очень тесный — Люциус явно привык быть сверху, и его тело не привычно к вторжению. Но он не говорит «нет», только выдыхает сквозь зубы и чуть раздвигает ноги. Довольно ясный жест. Недвусмысленный. Второй палец. Теперь я растягиваю его — медленно, методично, как практиковался на неделе с каким-то когтевранцем (да, я готовился. Да, это звучит странно даже в моей голове в качестве оправдания). Люциус начинает двигаться — он входит в Снейпа короткими, рваными толчками, и каждый толчок отдаётся в его теле, в его мышцах, сжимающихся вокруг моих пальцев. — Хорошо, — шепчет он, и я не понимаю, кому это адресовано — Снейпу или мне. Северус стонет уже откровенно. Его рука наконец срывается с каминной полки и обхватывает собственный член — быстро, судорожно. Теперь Люциус не останавливает его. Он слишком занят: его член в Снейпе, мои пальцы в нём, и он пытается удержать контроль над всеми этими раздражителями одновременно. — Медленнее, — говорит Малфой, и я не уверен, кому именно. Поэтому замедляюсь и Снейп, кажется, тоже — его движения на члене становятся более размеренными. Люциус выдыхает. Кивает — коротко, одобрительно. Теперь я понимаю эту игру. Люциус — дирижёр. Он задаёт ритм для нас обоих: для Снейпа, которого он трахает, и для меня, который трахает его. И осознание этого парадоксальным образом заводит меня ещё сильнее. Третий палец. Люциус издаёт низкий стон, по спине у него пробегает дрожь. Он входит в Снейпа глубже, тот почти кричит. Я отталкиваю руку Снейпа и сам берусь за его член, рвано, без особой техничности, начинаю надрачивать в такт, пытаюсь прижаться ближе к ним. — Сейчас, — выдыхает Люциус, голос у него дрожит. — Сейчас… сейчас… И он кончает. Я чувствую это по тому, как его тело содрогается — мышцы сокращаются вокруг моих пальцев, бёдра бьются о Снейпа, дыхание становится рваным. Снейп тоже кончает — с хриплым выдохом, пачкая мою руку и каминную решётку. А я остаюсь со стояком, который сейчас, кажется, проткнёт мои джинсы насквозь. Люциус медленно выходит из Снейпа. Тот обессиленно опирается на каминную полку, руки дрожат. Я вынимаю пальцы — медленно, осторожно. Отступаю на шаг. Потом ещё на шаг, потом ещё на один. — Кто бы ты ни был, — голос Люциуса звучит удивительно ровно для человека, которого только что анонимно оттрахали пальцами, — ты понимаешь, что мы это обсудим? Я не отвечаю. Чары всё ещё держатся, и молчание сейчас — лучший ответ. Разворачиваюсь и выскальзываю за дверь так же бесшумно, как вошёл. В коридоре нахожу свою мантию, накидываю её на плечи и почти бегу в сторону башни гриффиндора. Только за пологом кровати, когда все звуки замка остаются снаружи, я позволил себе перестать изображать приличного человека. Моя рука на члене — и я кончаю через десять секунд, стоит мне только вспомнить, как тесно сжимался вокруг моих пальцев Люциус, как Снейп сказал «пусть делает, что хочет», и понимание того, что они оба знали о моём присутствии. Они знали. И позволили мне остаться. Я кончаю в ладонь, тихо, чтобы никто не услышал, и ненавижу себя ровно настолько же, насколько хочу повторения. На следующее утро я спускаюсь в Большой зал с очень палевным выражением «я‑ничего‑не‑делал‑ночью‑я‑вообще‑спал‑как‑ангел». Рон уже уминает тосты, Джинни напротив развалилась с книгой, делает вид, что читает, хотя глаза явно бегают по залу. — Выглядишь дерьмово, — приветствует меня Рон. — Спасибо, друг. Список висит на своём месте. Я бросаю на него взгляд ничего особенно не ожидая — и замираю. Я ведь ничего толком не сделал вчера и сбежал позорно дрочить в одиночестве. Две новые строки: Г.П. — Люциус Малфой Г.П. — Северус Снейп В ушах сразу начинает звенеть. Зал — слишком громкий, голоса — слишком близко, воздуха — мало. Я заставляю себя дышать и очень старательно изображаю, что ничего необычного не вижу. — Бля‑я‑ять, — протягивает Рон, заметив, куда я смотрю. — Гарри. Что ты… — Понятия не имею, о чём ты, — отвечаю, плюхаюсь на скамейку и тянусь за тостом. — Наверное, список сломался. — Магические пари такого уровня не ломаются, — спокойно констатирует Джинни, не поднимая глаз от книги. — Список никогда не ошибается. Поздравляю, не думала, что мой рассказ вдохновит тебя на такие подвиги. Я поднимаю глаза на слизеринский стол. Драко уже смотрит на Список. Потом поворачивает голову ко мне. Серые глаза на секунду цепляются за меня, и в них — ни ярости, ни отвращения. Что‑то другое. Внимание. Вопрос. Возможно, ты окончательно ёбнулся, Поттер. Да, пожалуй. Снейп сидит с каменным лицом, но его пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают чашку с кофе. Люциуса Малфоя за завтраком нет, но в дверях Большого зала стоит Панси и, судя по её вытаращенным глазам, она уже увидела обновлённый список. Я закрываю лицо руками, как будто это может отменить эти дурацкие строчки, спрятать меня от них. Между пальцами снова ловлю взгляд Драко. — Очень… креативно, мистер Поттер, — раздаётся за спиной вкрадчивый голос. Снейп. Он подошёл так тихо, что даже мои натренированные рефлексы провалились. Я поворачиваюсь. Снейп стоит буквально в метре, чёрная мантия, чёрные глаза, его выражение лица состоит будто из нескольких слоев: привычного презрения, ярости и где-то глубоко, под всем этим — что-то похожее на уважение. Или на шок. — Не понимаю, о чём вы, профессор, — лепечу я, натягивая на лицо самую невинную улыбку. — Разумеется, не понимаете, — его голос сочится ядом. — Вы вообще редко что‑либо понимаете, Поттер. Но я понимаю. И мистер Малфой понимает. И мы оба понимаем, что вы понимаете, что мы понимаем. Он замолкает, осознав, что построил слишком сложную цепочку «пониманий», и добавляет: — Нам нужно поговорить. Сегодня вечером. Кабинет зелий. Без вашего любимого предмета гардероба. Он разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Полы мантии взлетают, как чёрные крылья. — Ну, — философски заключает Рон, доедая тост, — начало положено. Добро пожаловать в гонку, дружище. Я перевожу взгляд обратно на слизеринский стол. Драко уже не смотрит на меня. Зато его уши — бледные, аккуратные, торчащие из‑под светлых волос — заметно розовеют. Значит, ему не всё равно. Я на это надеюсь.