Пепел Империи

«Друг за другом наши лодки

плавают кверху дном.

И две жизни параллельных

спорят во мне одном. »

Чонгук перехватил его прежде, чем тот окончательно сполз вниз. Руки сомкнулись быстро, автоматически — как у человека, который не позволяет вещам просто падать, даже если это не вещи. Тело в его ладонях оказалось почти невесомым. И странно холодным. Слишком. Так, будто внутри него в один момент просто закончилась вся теплая часть жизни. Чонгук опустил взгляд. Тэхён не двигался. Не дрогнул. Не попытался вдохнуть глубже, не отреагировал даже на смену положения. Полное отключение. Как обрыв нити. Чонгук удержал его чуть крепче, фиксируя положение, чтобы тот не соскользнул окончательно вниз. Лицо оставалось ровным. Но взгляд задержался дольше, чем обычно. Тэхён не придёт в себя быстро. Это было понятно без слов. Не сегодня. Не завтра. И, скорее всего, не в ближайшие дни. Его тело уже не принадлежало этому моменту. Оно ушло глубже. В ту глухую. Плотную темноту. Где восстанавливается то, что было выжжено до предела. Чонгук медленно поднялся вместе с ним. Без резких движений. Как будто нёс не человека — а хрупкое состояние, которое нельзя уронить. Он осторожно — почти неожиданно для самого себя — уложил Тэхёна на кровать и накрыл его одеялом. Движения были точными, но не резкими. Так укладывают не подчинённого и не вещь, а что-то слишком хрупкое, чтобы позволить ему упасть ещё раз. Чонгук задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем требовалось. Потом выпрямился и вернулся в кресло у камина. Рубашку он так и не надел. Перчатки тоже остались на столике. Он просто сидел, глядя то на свою руку, то на парня. Гниль. Она всё ещё была. Но выглядела… иначе. Не так расползалась. Не так “жила”, как раньше. Как будто на этот раз что-то внутри неё действительно сдвинулось. Чонгук медленно сжал пальцы. И только потом перевёл взгляд на Тэхёна. Слишком тихий. Слишком неподвижный. Так он уже видел его после исцелений — но не так. После исцелений тот отключался. Падал без сил. Иногда приходилось буквально донести его до кровати, и он засыпал почти мгновенно. Но сейчас… было иначе. Слишком резко. Слишком глубоко. Чонгук медленно выдохнул. Провёл ладонью по лицу. Усталость давала о себе знать не хуже боли. Это цена? Или он просто слишком слаб для такого дара? Недостаточно отдыхает? Или проблема глубже? Пальцы рук задержавшись на переносице. Комната. Служанка. Еда. Наблюдение. Он это всё организовал. Должно было хватить. Но почему-то сейчас это ощущалось недостаточным. Раздражающе недостаточным. Чонгук усмехнулся коротко — без веселья. — Цветы ещё эти… — он перевёл взгляд в сторону стола, где стояла ваза с лилиями. Белые. Слишком чистые для этого места. Слишком “не его”. И всё равно — они были здесь. По его приказу. Он откинулся в кресле, не отрывая взгляда от кровати. Слишком много внимания. Слишком много мыслей о том, о ком думать вообще не следовало. Но как тут не думать, когда каждый час лечения сопровождался не только болью, которую приходилось пережимать стиснутыми зубами в ткань, не только тем ощущением, будто проклятие выжигает его изнутри… но и этим. Этой ересью. Иначе Чонгук не мог это назвать. Вспышки. Не просто боль — а что-то, что пробивалось сквозь неё. Как воспоминания, которых у него никогда не было. И всегда — с Тэхёном. Не размытым образом. Не обрывками. А так, будто это действительно происходило где-то внутри его жизни, просто он по какой-то причине это забыл. Слишком чётко. Слишком реально. Слишком… неправильно. Чонгук медленно сжал пальцы на подлокотнике. Что это? Отражение дара этого парня? Побочный эффект исцеления? Или проклятие уже настолько переплелось с ним, что начало тянуть чужие образы прямо в его голову? Он резко выдохнул через нос. — Бред… — тихо бросил он сам себе. Но уверенности в этом не было. Ни капли. Потому что “бред” не должен ощущаться так, будто ты это уже переживал. Он снова посмотрел на Тэхёна. Тот спал. Слишком тихо. Слишком глубоко. И на фоне этой неподвижности все вопросы становились только хуже. Почему именно он.? Почему именно эти образы.? Почему каждый раз в момент самой сильной боли — он видит не что-то случайное, а именно этого мальчишку.? Чонгук провёл рукой по лицу, устало задержавшись на переносице. — Это не просто побочка… — выдохнул он тише. Пауза. И уже почти беззвучно: — Тогда что это, чёрт возьми? Чонгук помнил каждую из этих вспышек. До мелочей. Слишком чётко для того, что должно было быть просто бредом. В первый раз их было всего две. И тогда он действительно списал всё на боль, на жар, на то, что проклятие лезет в голову, ломая не только тело. Первая… Грохот. Запах гари. Крики. Он видел себя — верхом, с мечом в руке, с чужой кровью на клинке и собственной на коже. Всё вокруг — как после бойни, разорванное, грязное, живое и мёртвое вперемешку. И среди этого — Тэхён. Не тот, что сейчас. Другой. Здоровый. Чистый. В одежде полевого лекаря, с испачканным сажей лицом, но с тем самым светом в руках — только не голубым, а белым, ярким, почти слепящим. Он бегал от одного раненого к другому. Падал на колени. Лечил. Снова вставал. Снова шёл. И в этом не было ни страха, ни сомнений — только упрямство. Чонгук даже слышал голос одного из своих рыцарей. Смех. Грубый, живой. — Ну ты и даёшь, Маленький святой! Опять себя досуха выпил? И Тэхён… краснел. Прятал лицо за краем капюшона. Как будто его это смущало. Как будто… это было привычно. Чонгук тогда только сжал зубы. Бред. Потому что этого не могло быть. Последнее восстание было два года назад. Он сам его подавил. Сам получил это проклятие. И он бы помнил. Он бы не забыл такого. Тем более — его. Он не знал Тэхёна до того дня, как его привели. Не мог знать. Чонгук откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. И медленно выдохнул. Второе было хуже. Гораздо. Потому что там не было ни крови, ни боя. Там было…слишком живо. Слишком спокойно. Они вдвоём забегают в конюшню. Смех. Слишком настоящий. Слишком лёгкий для того, кто живёт в его теле. Оба промокшие до нитки. Дождь. Тэхён трясёт мокрыми волосами, брызгая водой, и Чонгук почти машинально ворчит — привычно, будто делал это не раз. И Тэхён… не отступает. Хватает его за лацканы. Тянет ближе. Слишком близко. И шепчет, улыбаясь: — Зато мы бежали быстрее ветра. Вы видели, как они на нас смотрели? Чонгук тогда даже в видении почувствовал это странное… тепло. Не своё. Чужое. Неправильное. Он резко выдохнул. Открыл глаза. И снова оказался в комнате. Тишина. Камин. Кровать. Тэхён — неподвижный. Чонгук медленно провёл рукой по лицу. — Чушь… — глухо сказал он. Но в этот раз это слово прозвучало слабее. Потому что бред не оставляет после себя ощущения, будто ты что-то потерял. А это — оставляло. Глаза невольно снова зацепились за белые лилии на столе. Их он сам приказал принести Тэхёну. После той вспышки. Вчера. Чонгук чуть нахмурился, не отрывая взгляда от цветов. Она была всего одна. Но слишком яркая, чтобы просто забыть. Грязный лагерь на границе. Тяжёлый вечер после боя. Он возвращается из разведки. Ууставший. Злой. С этим привычным напряжением в теле, которое не уходит даже после победы. И видит его. Тэхён. Спит прямо на ящиках, не добравшись даже до нормального места. Руки ослабли, голова чуть набок — как будто просто вырубился там, где стоял. Чонгук держал в руках несколько белых диких лилий, которые чудом уцелели в лесу, вытоптанном монстрами.... Чонгук медленно выдохнул, не отрывая взгляда от вазы. Он помнил, как осторожно положил их на колени парню. Как тот проснулся. Как посмотрел. Слишком… открыто. Слишком так, как никто на него никогда не смотрел. Будто это были не цветы. Будто он дал ему что-то большее. И дальше —ещё хуже. Тэхён берёт одну лилию. Тянется. Пытается закрепить её в его волосах. И он —он не отстраняется... Только ворчит. Позволяет. Позволяет ему смеяться. Чонгук медленно провёл языком по внутренней стороне щеки. Челюсть напряглась. Слишком чётко. Слишком последовательно. Слишком… не похоже на обычный бред. Он откинулся глубже в кресле, но взгляд всё равно вернулся к лилиям. — И какого чёрта… — тихо выдохнул он себе под нос. Потому что приказал он это тогда — не думая. Просто… сделал. Как будто это имело смысл. Как будто так и должно было быть. Он снова посмотрел на Тэхёна, что спал. Неподвижно. Тихо. Сегодня было хуже. Боль — сильнее. И вспышек — больше. Ярче. Глубже. Первая накрыла так, будто с него сдирают кожу — медленно, без права отстраниться. И вместе с этой болью пришло это. Яркий солнечный день. Слишком светлый после всей той темноты, в которой он жил последние годы. Городская площадь шумит, гудит голосами, пахнет специями, пылью и лошадьми. Люди проходят мимо, не обращая внимания, толкаются, смеются, спорят. Он идёт сквозь эту толпу. Рядом — Тэхён. Плечом к плечу. Чонгук без доспехов. Только простая льняная рубаха и плащ, и от этого в теле странная лёгкость, почти непривычная. Тэхён только что закончил лечить какого-то старика — кузнеца, судя по рукам — и теперь выглядит так, будто выиграл войну. Сияет. И, не спрашивая, тянет его за собой. К палатке со сладостями. Чонгук помнит, как хотел что-то сказать — остановить, отмахнуться. Но не успел. Тэхён уже купил две медовые лепёшки. И одну — почти силой — сунул ему в рот. Смеясь. Легко. Будто это нормально. Будто он может себе это позволить. А Чонгук…жует. Молча. Пытаясь сохранить лицо. И почему-то не отталкивает. Чонгук резко выдохнул, возвращаясь в реальность. Челюсть сжалась сильнее. Да когда вообще такое было? Он бы помнил. Да, раньше… до всего этого… он иногда выбирался в город. Без доспехов. Без титула. Но — не с ним. Он снова посмотрел на Тэхёна. Долго. Тяжело. И почти беззвучно выдохнул: — Никогда. Да вообще… все эти вспышки никогда не были с этим парнем. Ни одна. И это злило сильнее, чем сама боль. Почему в большинстве из них он уже здоров? Почему на нём нет проклятия? Почему там… всё иначе? Может, мозг просто пытается показать то, чего он хочет — жизнь без этой гнили, без боли, без постоянного разложения изнутри. Но тогда…почему там Тэхён? Чонгук устало прикрыл глаза, опираясь лбом о руку, медленно массируя висок. Мысли не складывались. Только путались. Вторая вспышка тоже была неправильной. Слишком спокойной. Слишком… живой для того момента, в котором она появилась. Она пришла тогда, когда он почти вырвал руку — когда боль стала такой, что тело уже не слушалось, когда хотелось просто отстраниться, разорвать этот контакт, прекратить всё. И вместо этого — конюшня. Тихая. Спокойная. Запах сена, дерева и лошадей. Он стоит рядом со своим жеребцом — тем самым, который не подпускает к себе никого. Чистит его, проводя рукой по тёмной шерсти, чувствуя под пальцами силу и напряжение. И вдруг — Тэхён. Он заходит в стойло так, будто ему там и место. Без страха. Без сомнений. Подходит ближе, протягивает яблоко и что-то тихо шепчет коню, почти касаясь губами его уха. И зверь…подчиняется. Опускает голову. Позволяет. Чонгук в том видении просто наблюдает. Стоит, облокотившись на перегородку. И… улыбается. Спокойно. Почти незаметно. Тэхён оборачивается, ловит его взгляд и говорит: — Он просто скучает по вам, когда вы на службе. Ему тоже нужно немного тепла. Чонгук резко открыл глаза. Рука сжалась на виске. — Бред… — выдохнул он хрипло. Но слово снова не звучало убедительно. Слишком цельно. Слишком последовательно. Слишком… как будто это уже было. Он медленно опустил руку. И снова посмотрел на Тэхёна. Тот спал. Как и прежде. И от этого всё происходящее становилось только хуже. Третью вспышку он тоже помнил. Она была самой… неправильной. Не из-за происходящего. А из-за того, что она оставляла после себя. Слишком много. Слишком странного. Слишком… не его. Она пришла так же резко, как и остальные — на пике боли, когда тело уже не выдерживало, когда мысль была только одна: вырвать руку, прекратить это. И вместо этого — сад. Глубокий, тихий, спрятанный от чужих глаз. Плодовые деревья, тёплый свет, трава под ногами. И Тэхён. Он уже на ветке. Слишком высоко. Ловко, как будто делал это не в первый раз, тянется за самым спелым яблоком. А он — внизу. С руками, уже готовыми ловить. И злость — привычная, настоящая. — Тэхён, слезай немедленно! Ты сломаешь шею! Но тот только смеётся. Легко. Без страха. — Поймайте меня, генерал! И отпускает ветку. Нарочно. Чонгук даже в этом видении чувствует, как срывается вперёд, ловит его, не давая удариться. И они падают. В траву. С глухим выдохом. Он сверху. Придавливает. Уже собирается отчитать — жёстко, как надо. Но замирает. Потому что Тэхён, всё ещё смеясь, обхватывает его за шею — и тянется ближе. Слишком близко. Касание — лёгкое. В самый кончик носа. И в этот момент вся злость… просто исчезает. Чонгук резко мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть это с себя. — Ради света Элионара… — глухо прорычал он себе под нос. Рука сжалась в кулак. — Какого чёрта со мной происходит… Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая. Это было не просто странно. Это было…чуждо. Потому что всё это вызывало внутри то, чего он раньше никогда не чувствовал. И хуже всего — он не знал, что с этим делать. Он отворачивается от Тэхёна. Резко. Как будто сам взгляд начинает давить. Встаёт. Быстро, почти грубо, возвращая на себя рубашку, застёгивая её не до конца, затем надевает перчатки — привычное движение, которое всегда возвращает контроль. Последний взгляд — короткий. На парня, что всё ещё спит. И он уходит. Дверь закрывается за спиной без лишнего шума. В коридоре его уже ждёт горничная. Стоит чуть в стороне, как и было приказано. Чонгук даже не замедляет шаг. — Запали в комнате камин. Сообщи мне, когда он проснётся. Голос ровный. Холодный. Как будто ничего не произошло. Как будто внутри всё не перевернулось. Женщина кланяется, но он уже не смотрит. Проходит мимо. Уходит дальше по коридору, не оборачиваясь. Мысли не отпускают. Ни на шаг. Слишком много. Слишком навязчиво. Он сжимает челюсть. Нужно что-то, что это заглушит. — Вино… — глухо бросает он уже себе под нос. Да. Ему нужно вино. Иначе этот чёртов поток мыслей и ощущений сведёт его с ума. Сегодня он не хочет разбираться. Не хочет думать. Не хочет понимать, почему всё это вообще его задевает.? Почему эти образы не уходят.? Почему внутри остаётся что-то после них.? Он резко выдыхает. И ускоряет шаг. Потому что сегодня — он не собирается разбираться в том, что именно вызывает в нём эта пепельноволосая белая ведьма.