Пепел Империи

Удалось ли ему тогда напиться? Нет. Гребаный организм, который воспринимает алкоголь как воду, а яды — как просто очередную болезнь, которую можно переждать. Утро началось не с похмелья. И даже не с отчетов. А с хруста ломающегося дерева. Гвардейцы уже были на плацу, когда герцог Блэквуд вышел. И сразу стало тихо. Не “почти тихо”. А так, как бывает перед чем-то неприятным. Он не просил спарринга. Не выбирал партнёра. Он взял тяжёлый тренировочный меч. Пошёл к манекенам. Первый удар. Сухой. Жёсткий. Дерево не выдержало. Сразу треснуло Разошлось, как будто внутри было не солома, а что-то живое, что не успело защититься. Ещё удар. И ещё. Голова манекена слетела в сторону. Щепки разлетелись по плацу, как кости после удара. Гвардейцы отступили ближе к стенам. Никто не говорил. Даже шёпот не рвался наружу. Потому что это было не упражнение. И не тренировка. Блэквуд Чон Чонгук не фехтовал. Он рубил. Грубо. Тяжело. Слишком сильно для учебного оружия. Каждое движение без ритма. Без красоты. Без контроля. Только напряжение. Только накопленное. Только то, что не находило выхода последние дни. Как будто перед ним стояло не дерево. А что-то, что давно должно было быть сломано. И если бы кто-то посмотрел внимательнее — стало бы понятно: это не тренировка. Это попытка не сорваться в другое место. — Ты сегодня особенно “дружелюбен” — раздался ленивый голос со стороны входа. Фалкон Чон Хосок привалился к деревянному столбу. Скрестил руки на груди. Он наблюдал за Чонгуком уже минут десять. И каждой секундой выражение его лица становилось всё менее шутливым. Слишком быстро. Слишком резко. Слишком без контроля. Это не было тренировкой. Это было выжигание. Чонгук даже не повернулся сразу. Очередной удар. Деревянная голова манекена слетела с плеч. Глухо ударилась о землю. Откатилась дальше по утоптанной пыли. Только после этого он остановился. На долю секунды. Тяжёлое дыхание. Пот стекает по вискам, мешает видеть. — Тридцать часов, — бросил он наконец, не оборачиваясь. — Он спит тридцать часов. Голос низкий. Сдавленный. Не вопрос. Факт, который не должен существовать. Хосок медленно оттолкнулся от столба. Не спеша. Подошёл ближе, но не в зону удара. Аккуратно, привычно. Посмотрел на разрушенные манекены. Потом — на Чонгука. — И ты решил, что если разнесёшь всё здесь, он проснётся быстрее? — спокойно спросил он. Пауза. Чонгук сжал рукоять сильнее. — Я решил, что если не разнесу — разнесу что-то другое. Тишина. Хосок не сразу ответил. Лицо стало серьёзнее. Без привычной ленивости. — Ты понимаешь, что говоришь? Чонгук резко выдохнул, провёл рукой по лицу, размазывая пот. — Он не просыпается. Повторил. Жёстче. Будто если сказать ещё раз — это станет менее реальным. Хосок чуть наклонил голову. — И что? Парень выжал себя досуха. Он пнул «голову» манекена носком сапога. — Я пересёкся с ним в коридоре за пару дней до того, как он вырубился. Он выглядел как побитый пёс с улицы. Дай ему время. Чонгук резко развернулся. — У меня нет времени! Острие меча дёрнулось вперёд. В сторону Хосока. Но тот даже не моргнул. Только чуть приподнял бровь. — Рутина сломана, Хосок, — жёстко продолжил Чонгук. — Отчёты копятся, совет ждёт решений. Я не могу сосредоточиться. Хосок сделал шаг ближе. Спокойно. Как будто перед ним не меч. — Ты бесишься не потому, что он спит, — ровно сказал он. — А потому что он спит прямо за соседней дверью. Пауза. — Ты приказал топить его камин так, будто собираешься запечь его там живьём. Чего ты добиваешься? Чонгук резко вонзил меч в землю. Слишком резко. Металл вошёл в утоптанную почву с глухим звуком. Он оттолкнулся и подошёл к стойке с водой. Схватил кувшин. Сделал несколько жадных глотков. Грудь тяжело поднималась. Руки всё ещё напряжены. — Этот “инструмент” сломал мой ритм, — бросил он, не оборачиваясь. — Раньше всё было ясно. Боль. Исцеление. Короткий сон. Работа. Пауза. — Теперь этот сон затянулся. Он сжал край кувшина сильнее. — И я чувствую его. Тишина. Хосок долго молчал. Слишком долго для него. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки, и смотрел. Не на меч. Не на манекены. На Чонгука. Внимательно. Без привычной ленивой усмешки. — Чувствуешь… что именно? — наконец спросил он тише. Чонгук посмотрел на свою руку. Перчатка. Плотная. Как всегда. — Проклятие. Пауза. Он сжал пальцы так, что кожа перчатки натянулась. — Стоит мне отойти от дверей его комнаты дальше, чем на тридцать шагов — и тело ведёт себя как будто… Он резко выдохнул. — Гниль реагирует. Тишина стала плотной. Хосок не сразу ответил. Лицо стало серьёзнее. Без шуток. Без привычного “провоцирования”. Он видел Чонгука в разных состояниях.: Злость. Ярость. Холодный расчёт. Боевое безумие. Даже последствия ядов и истощений. Но это… было другое. — Это не просто проклятие, — сказал Хосок ровно. — Это зависимость. Чонгук резко поднял взгляд. — Зависимость? — Да, — спокойно. — Ты реагируешь на него как на источник стабилизации. Пауза. — И это значит, что ты уже не контролируешь дистанцию. Чонгук усмехнулся. Резко. Коротко. — Контроль у меня есть. — Нет, — отрезал Хосок. Тишина ударила сильнее любого слова. Чонгук шагнул вперёд. — Ты пришёл читать мне нотации? Хосок даже не дрогнул. — Я пришёл сказать, что ты привязан. Пауза. — И если он исчезнет — тебя разорвет быстрее, чем это проклятие. Молчание повисло тяжёлое. Чонгук сжал челюсть. — Уходи. Хосок усмехнулся уголком губ. — Уже. Он развернулся. И ушёл. Чонгук остался стоять на плацу. С мечом в земле и ощущением, которое впервые за долгое время не имело названия.

----------

После полудня стало только хуже. Герцог заперся в кабинете. Решил — просто работать. Во что бы то ни стало. Кабинет находился в том же крыле, что и спальня. И...комната, где лежал Тэхён. Несколько шагов по коридору. Смешное расстояние. И именно оно давило сильнее всего. Чонгук сел за стол. Перед ним — отчёт о поставках фуража. Цифры. Столбцы. Сухая логика. То, что он всегда разбирал без усилий. — Зерно… четыреста мешков… сено… сто двадцать тюков… Он остановился. Перечитал строку. И не сразу понял, что уже читал её дважды. Буквы начали смещаться. Плыть. Складываться не в слова, а в вспышки. Голубой огонь. Жар под кожей. То самое ощущение, которое теперь появлялось не во время лечения — а просто потому что он слишком близко. Он резко откинул перо. Тишина кабинета стала давить. Чонгук потянулся к кубку. Эль. Медовый. Слишком знакомый запах ударил сразу. Первый глоток — и он почти выплюнул обратно. Слишком сладко. Слишком резко. И вместе с этим... Вспышка. Солнечный свет. Шум. Смех. Медовые лепёшки на улице Чужая рука. Слишком лёгкая для этого ощущения. Голос, который он не должен был помнить так чётко. Тэхён. Чонгук резко опустил кубок. Он выдохнул. Но воздух не стал легче. Эти обрывки не уходили. Не подчинялись. Не становились тише. Они просто были. Слишком живые, чтобы называться выдумкой. Чонгук медленно сжал пальцы на краю стола. — Чёрт… — тихо, почти беззвучно. И впервые за долгое время отчёты на столе перестали быть проблемой. Это не были его воспоминания. Не его. Он отказывался принимать их как свои. Не хотел. Не должен был. Этот парень — функция. Инструмент. Решение проблемы. И всё. Он снова сел за стол. Перо в пальцах. « Доношу до вашего сведения… » Хруст. Сломалось. Стержень треснул резко, как сухая ветка. Он даже не заметил, как это произошло. Только почувствовал, как чернила брызнули на бумагу — уродливым пятном, которое расползлось по ровным строкам отчёта. Чонгук замер. Смотрел. Долго. Как будто это пятно было чем-то больше, чем просто ошибка. Как будто оно делало с ним то же самое, что и тишина в голове. — Хватит, — выдохнул он. Тихо. Но в этом не было спокойствия. Он резко встал. Кресло скрипнуло, отъехало назад. Кабинет вдруг стал слишком тесным. Слишком тёплым. Слишком близким ко всему, что он пытался игнорировать. Он вышел в коридор. Гвардейцы у двери выпрямились мгновенно. — Ваша Светлость… — Молчать, — коротко бросил он и прошёл мимо. Шаги — быстрые. Жёсткие. Не контролируемые до конца. Тэхён. Имя не звучало в голове. Оно давило там, где не должно было ничего быть. Он остановился перед дверью. Тяжёлая. Запертая. Двое гвардейцев у покоев. — Уйдите. — Но, Ваша… — Я сказал — вон. Тон стал ниже. Опаснее. Солдаты исчезли мгновенно. Тишина упала резко. Чонгук остался один. Перед дверью. И впервые за всё это время — не приказал себе ничего. ​Он не вошёл. Не в этот раз. Чонгук просто остановился у двери. И прижался лбом к холодным заклёпкам. Металл был неподвижный. Реальный. Единственное, что не дрожало вместе с ним. За дверью — глухой гул камина. Тепло. Жизнь. И где-то глубже — ровное дыхание. Спокойное. Слишком спокойное для того, кто уже два дня не должен был быть в этом состоянии. — Два дня… — тихо выдохнул он. Не вслух. Скорее в металл. — Ты спишь два дня, а я не могу прочитать ни одной страницы. Злость поднялась резко. Горькая. Неприятная. Не на кого-то конкретного — на сам факт, который не подчиняется. Он отстранился. Развернулся. И вернулся в кабинет. Свеча погасла одним движением. Резким. Как будто вместе с ней можно было погасить и всё остальное. Темнота легла быстро. Плотно. Чонгук сел. Не за стол. Просто в кресло. И не стал зажигать свет снова. Ожидание не становилось тише. Оно становилось тяжелее. С каждой минутой — плотнее. И хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он уже перестал понимать, что именно он ждёт. Герцог сидел в темноте кабинета, не зажигая свечи. Тишина не помогала. Она только усиливала ощущение, будто что-то внутри него всё время стоит на краю. И не падает. И не отступает. Он выдохнул медленно. Ровно. Как перед ударом. Но удара не было. Была только пауза. И эта пауза начинала раздражать сильнее, чем любой бой. Раньше всё было просто. Функция. Результат. Контроль. Тэхён — должен был лечить. Спать. Исчезать из его поля зрения. И возвращаться только тогда, когда нужно. Но сейчас он не укладывался в это. Чонгук резко сжал пальцы на подлокотнике. — Чёрт… — глухо. Он поднялся. Прошёлся по кабинету. Остановился. Снова. Это уже не было работой. И даже не ожиданием результата. Это было что-то другое. И самое раздражающее — он не мог назвать это словами, которые имел право произнести. За дверью всё ещё было тихо. Слишком ровно. Слишком долго. И именно это “слишком” давило сильнее всего.