Красная нить судьбы: Искупление

Лес, еще мгновение назад наполненный звоном стали и криками, погрузился в вязкую, пугающую тишину, которую нарушало только тяжелое, хриплое дыхание раненых. Моника лежала на сырой траве, и мир перед её глазами медленно терял краски, превращаясь в размытое серое полотно. Она чувствовала, как жизнь уходит из неё толчками — горячая кровь пропитывала жилет, окрашивая его в темный, почти черный цвет. Когда Какаши упал рядом с ней на колени, она едва узнала его голос — он больше не был холодным и сдержанным, в нем звучал первобытный, нечеловеческий ужас. — Моника! Моника, смотри на меня! Не смей закрывать глаза! — Какаши судорожно пытался зажать рану на её боку, но кровь продолжала просачиваться сквозь его пальцы. Его руки, руки гениального шиноби, сейчас тряслись так сильно, что он едва мог удерживать бинт. — Рин! Быстрее! Где ты?! Рин подлетела к ним, её лицо было белым как мел. Она мгновенно активировала медицинскую ниндзюцу, и её ладони засветились изумрудным светом, но когда она увидела глубину раны, её руки на секунду дрогнули. — Какаши, держи её крепче! Она теряет слишком много крови! — закричала Рин, вкладывая все силы в чакру. Обито застыл в нескольких шагах, его Шаринган лихорадочно вращался, фиксируя каждое движение, каждую каплю крови своей подруги. Он сжимал кулаки до хруста, и слезы бежали по его щекам. — Это не должно было случиться... Моника-чан, ты же... ты же всегда была такой сильной... — шептал он, не в силах пошевелиться от осознания того, что их «счастливое будущее» только что раскололось на части. Минато появился рядом мгновенно. Его плащ Хокаге развевался на ветру, но на лице не было привычного спокойствия. Увидев свою дочь в таком состоянии, он на мгновение замер, и в его глазах промелькнула такая ярость и боль, что воздух вокруг него словно наэлектризовался. Он присел рядом, коснувшись лба Моники. — Доченька... Моника, слышишь меня? — его голос был тихим, но в нем слышалось рыдание, которое он пытался подавить. — Ты должна бороться. Наруто ждет тебя дома. Кушина ждет. Не оставляй нас... Моника едва слышала их. Голоса доносились как будто из-под толщи воды. Она видела лицо Какаши — его маска сползла, открывая искаженный от боли рот, его глаз горел лихорадочным блеском. Она видела, как он винит себя, как в нем снова умирает та надежда, которую она так бережно взращивала. — Какаши... — прохрипела она, и изо рта вырвался кровавый пузырек. — Не... не вини себя. Я сама... выбрала это. — Замолчи! Просто молчи! — Какаши прижал её голову к своей груди, и она почувствовала, как его горячие слезы падают ей на лицо, смешиваясь с грязью и кровью. — Зачем ты пошла в другую команду?! Почему я не был рядом?! Если ты умрешь, Моника... я клянусь, мне этот мир не нужен! Я уничтожу всё! Рин продолжала работать, её лоб покрылся испариной. — Какаши, успокойся! Ты мешаешь мне! Её каналы чакры повреждены, мне нужно время! Прошло около часа, который для всех присутствующих показался вечностью. Рин удалось стабилизировать состояние Моники, но она всё еще была без сознания, бледная как смерть. Чоуза, Генма и Гай стояли поодаль, подавленные и окровавленные. Гай, обычно такой шумный, просто сидел на земле, опустив голову на колени. Вина за то, что они не смогли защитить дочь своего лидера, давила на них бетонной плитой. Когда они начали транспортировку обратно в Коноху, Какаши ни на шаг не отходил от носилок. Он не позволял никому другому нести её. Его взгляд был направлен только на её лицо, и в этом взгляде больше не было того ребенка, который радовался жизни несколько недель назад. Там была тьма, смешанная с отчаянием. Вечер того же дня в больнице Конохи был самым тихим в истории деревни. Кушина, узнав о случившемся, прибежала босиком, её крик боли пронзил стены реанимации. Она сидела у двери, вцепившись в руку Минато, и её «даттебане» сменилось тихими, безнадежными рыданиями. Какаши сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене прямо напротив палаты. Его руки всё еще были в её засохшей крови — он отказывался их мыть, словно это была единственная связь, которая у него осталась с Моникой. — Она вернется, Какаши-кун, — тихо сказала Рин, присаживаясь рядом и протягивая ему влажное полотенце. — Моника сильная. Она Узумаки. Какаши поднял на неё взгляд, и Рин стало страшно. В его глазах не было веры. — Я подвел её, Рин. Она пыталась спасти нас всех, она меняла нас, дарила нам тепло... а я просто стоял и смотрел, как её убивают. Если она не проснется... я никогда себе этого не прощу. Этот день навсегда изменил атмосферу в деревне. Яркая радость, которую принесла Моника своим возвращением, сменилась тяжелым ожиданием. Судьба всё-таки взяла свою цену, и теперь вся Коноха замерла, молясь о том, чтобы сердце дочери Четвёртого Хокаге не перестало биться в этой тишине больничных стен. А Какаши продолжал сидеть в коридоре, глядя на свои окровавленные ладони, понимая, что его мир без неё — это просто пустая, холодная комната. Тишина больничного коридора давила на плечи Какаши сильнее, чем любая гравитационная техника. Он сидел на полу, прислонившись затылком к холодной стене, и смотрел на свои руки. Кровь Моники уже высохла на его ладонях, стягивая кожу темной коркой, но он не шевелился. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел лезвие, пронзающее её тело, и слышал её последний хрип. Внезапно в конце коридора послышался сухой, размеренный стук трости. По плитам пола приближалась тень. Какаши не поднял головы, но его тело инстинктивно напряглось. — Прискорбное зрелище, — раздался холодный, лишенный эмоций голос. — Гений клана Хатаке, лучший ученик Четвёртого, сидит в пыли и бессилии. Какаши медленно поднял взгляд. Перед ним стоял Данзо Шимура. Его лицо было наполовину скрыто бинтами, а единственный видимый глаз смотрел на мальчика с расчетливым интересом. — Что вам нужно, Данзо-сама? — голос Какаши был хриплым и безжизненным. — Я пришел предложить тебе то, что твой учитель дать не в силах, — Данзо подошел ближе, его тень накрыла Какаши. — Минато — великий ниндзя, но он ослеплен чувствами. Он верит в мир и дружбу, пока его собственная дочь истекает кровью из-за его мягкости. Трагедия Моники — это результат слабости этой системы. Она попала в ту засаду не случайно. Коноха полна дыр, Какаши. И твоя подруга заплатила за них своей жизнью. Какаши сжал кулаки так, что суставы побелели. — Что вы хотите этим сказать? — Я хочу сказать, что если ты действительно хочешь её защитить, тебе нужна не «воля огня», а сила, которая стоит выше морали, — Данзо наклонился к самому уху мальчика. — Моника — необычная девушка. Она знает слишком много, она видит то, чего не видят другие. В «Корне» она была бы в безопасности. И ты вместе с ней. Стань моим мечом, Какаши. Вступи в «Корень». Я дам тебе знания и методы, которые сделают тебя неуязвимым. И тогда... — Данзо указал на дверь палаты, — тебе больше никогда не придется смотреть, как она умирает. В этот момент дверь реанимации приоткрылась. Оттуда вышла Рин, она выглядела абсолютно изнуренной, её халат был в пятнах чакры и крови. Увидев Данзо, она вздрогнула и прижала руки к груди. — Она... она пришла в себя? — Какаши вскочил, игнорируя присутствие старейшины. Рин печально покачала голвой. — Нет. Состояние стабильно, но она в коме. Её чакра ведет себя странно... она словно заперта внутри собственного тела. Моника борется, Какаши, но я не знаю, когда она проснется. Какаши снова посмотрел на Данзо. Слова старейшины о «слабости» ядом вливались в его душу. Он посмотрел на свою руку, всё еще испачканную кровью любимой. — Я подумаю над вашим предложением, — тихо произнес Какаши, и в его глазу промелькнул холодный, расчетливый блеск, которого раньше никогда не было. Данзо едва заметно улыбнулся и, не сказав больше ни слова, удалился, стуча тростью по полу. Он знал: зерно сомнения посеяно. Прошло несколько часов. Глубокой ночью, когда больница погрузилась в полумрак, Какаши проскользнул в палату Моники. Она лежала среди многочисленных трубок, бледная, почти прозрачная, её длинные рыжие волосы разметались по подушке. Он сел на край кровати и осторожно взял её за руку. — Моника... — прошептал он, прижимая её ладонь к своей щеке. — Ты всегда говорила, что спасешь нас. Но теперь моя очередь. Если для того, чтобы ты жила, мне придется стать монстром... я им стану. Прости меня. Он не заметил, как в дверях застыл Обито. Его Шаринган был активирован, и он слышал каждое слово. Обито видел тень Данзо, уходящую по коридору, и теперь он видел отчаяние своего лучшего друга. — Нет, Бакаши, — прошептал Обито, сжимая кунай в кармане. — Мы не дадим ему забрать тебя. Мы — команда. В эту ночь в больнице Конохи началась новая битва. Битва не с внешним врагом, а с тьмой, которая зрела внутри самой деревни. Данзо начал свою игру, решив использовать ранение Моники, чтобы разрушить команду Минато изнутри и забрать под свой контроль «провидицу» Узумаки и «гения» Хатаке. Моника, запертая в глубинах своего подсознания, видела обрывки видений: Какаши в черной маске АНБУ «Корня», холодные глаза Данзо и разрушенную Коноху. Она отчаянно пыталась закричать, пошевелить хотя бы пальцем, чтобы предупредить их, но тело не слушалось. «Какаши... не слушай его...» — билась мысль в её голове. — «Это ловушка...» А за окном больницы собирались грозовые тучи. Судьба, которую Моника так старательно переписывала, начала мстить, выставляя счет, который невозможно оплатить одной лишь любовью. Враг был уже здесь, в самом сердце дома, и он был готов на всё.