Красная нить судьбы: Искупление

Атмосфера в госпитале Конохи была удушающей. Запах медикаментов смешивался с тяжелым ароматом сырой земли и обгоревшего дерева, который принесли на себе шиноби. Данзо временно отступил под давлением Четвёртого Хокаге, но его тень, казалось, навсегда осталась в этих белых коридорах. Монику положили в реанимационную палату — её старая рана из-за перенапряжения открылась, и теперь сквозь белоснежные бинты на её боку снова проступала алая кровь. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что происходило вокруг. Её план по спасению команды №7 сработал лишь наполовину, и теперь цена этого спасения тяжелым грузом ложилась на плечи её новой команды. В коридоре, прямо у двери Моники, сидели Гай и Генма. От прежнего весёлого Гая не осталось и следа. Его зелёное трико было разорвано на плече, руки в бинтах мелко дрожали от остаточного эффекта открытия Врат, а голова была опущена. Генма сидел рядом, невидящим взором уставившись в стену. Его верный сенбон, который он обычно так безмятежно перекатывал во рту, теперь был зажат между пальцами — погнутый и грязный. — Я... я не смог, Генма, — тихо, почти беззвучно произнес Гай. Слезы капали на его колени, оставляя темные круги на ткани. — Моника-чан... она ведь бросилась под меч Чоузы-сенсея тогда, в засаде. Она спасла нас. А сегодня у ворот я видел, как в неё целились наши же АНБУ. Моя «юность»... разве она для того, чтобы защищать своих друзей от своей же деревни? Генма горько усмехнулся, сильнее сжав железную иглу. — Мир шиноби — дерьмо, Гай. Моника знала это лучше нас. Ты видел её глаза? Она смотрит на нас так, будто заранее знает, кто и когда умрёт. Она ненормальная... но она наша. И то, что Данзо назвал её предательницей... — Генма резко воткнул сенбон в деревянную скамью, — этого я ему не прощу. Чоуза-сенсей вышел из палаты Моники, его лицо выглядело постаревшим на десять лет. Он посмотрел на своих учеников и тяжело вздохнул. — Ребята, идите отдохните. Вы сделали всё, что могли. Вы защитили её. Теперь это дело Хокаге. Но никто из них не сдвинулся с места. Команда Чоузы приняла свой бой, и теперь они были втянуты в эту паутину лжи вместе с Узумаки. В это же время в другом крыле госпиталя, под тремя слоями барьеров чакры, лежал Обито. Рин спала рядом на соседней койке — её чакра была истощена, но жизни больше ничего не угрожало. Обито не спал. Его единственный Шаринган лихорадочно вращался в темноте, проецируя на потолок панический страх. Дверь тихо скрипнула. В палату вошел Какаши. Его левый глаз был закрыт повязкой, под которой скрывался прощальный подарок друга. — Зачем ты пришел, Бакаши? — голос Обито изменился, он стал глухим, надтреснутым. — Пришел посмотреть на монстра? На шпиона Тумана, как говорит тот старик с повязкой? Какаши замер посреди комнаты. Его плечи опустились. — Обито... Данзо лжет. Никто в команде так не думает. Минато-сенсей добьется справедливости. И Моника... она выбежала из больницы, будучи при смерти, только чтобы спасти тебя и Рин. — Моника... — Обито посмотрел на свою правую руку, сделанную из белой древесины. Он сжал кулак, и кожа на руке затрещала, напоминая сухие ветки. — Она знала, Какаши. Я видел это в её глазах, когда она обняла меня в лесу. Она знала, КЕМ я стану. Она боится меня. Вы все меня боитесь. — Это не так! — Какаши сделал шаг вперед, но Обито резко вскинул древесную руку, и из его ладони с глухим стуком вырвался острый корень, остановившийся в сантиметре от горла Хатаке. — Не подходи, — прошептал Учиха. В его глазу зажглись три томоэ, сменяясь узором Мангекё. — Я вернулся, чтобы спасти Рин. Я выполнил свое обещание. Но эта деревня... она пахнет гнилью. Тот старик у ворот прав в одном: я больше не тот Обито, которого вы знали. Тот Обито остался лежать под камнями в Стране Травы. Какаши смотрел на деревянное острие у своего горла, и его сердце обливалось кровью. Он понял, что Моника, пытаясь спасти их жизни, не смогла уберечь самое главное — их связь. Трагедия была не в том, что кто-то погиб, а в том, что выжившие медленно убивали друг друга изнутри. Поздней ночью Моника наконец открыла глаза. Палата была погружена во мрак, лишь лунный свет падал на её кровать. Рядом на стуле, опустив голову на её матрас, спала Кушина, крепко сжимая её руку. Чуть дальше, у окна, стоял Минато, его силуэт казался безмолвной статуей. Увидев, что дочь зашевелилась, Минато мгновенно оказался рядом. Он аккуратно убрал мокрые рыжие волосы с её лба. — Папа... — её голос был едва слышным шелестом. — Обито... где Обито? Минато промолчал, и эта тишина ударила Монику сильнее, чем Чидори Какаши. — Он в госпитале, Моника. Жив. И Рин жива. Но... Данзо начал расследование. Совет старейшин требует изолировать Обито. Они считают его шпионом Мадары или Тумана. Клан Учиха тоже в ярости — они требуют вернуть Шаринган, который Обито отдал Какаши. Деревня раскалывается на части. Моника закрыла глаза, и горячие слезы обожгли её щеки. «Я изменила канон», — думала она, сжимая простынь. — «Я спасла их от физической смерти. Но Мадара всё равно дотянулся до Обито. А Данзо использует это, чтобы уничтожить Четвёртого Хокаге и мою новую команду... Гай, Генма... они пострадали из-за меня». Она поняла страшную истину: Судьба — это не просто цепочка событий, это живой организм. Если ты закрываешь одну дверь для горя, оно выламывает другую. Обито остался в Конохе, но теперь он станет изгоем, который возненавидит эту деревню ещё сильнее, чем в оригинальной истории. — Я не дам им... уничтожить нас, — прошептала Моника, пытаясь подняться, но Кушина во сне крепче сжала её ладонь, словно умоляя больше никуда не бежать. За окном больницы выла ночная буря. Коноха, которую Моника так отчаянно пыталась превратить в крепость любви, медленно превращалась в крепость из паранойи, страха и взаимных подозрений. И в центре этого шторма стояли они — изломанные, выжившие дети, которые больше не умели доверять друг другу. На следующий день тучи над Конохой сгустились окончательно. Больничный блок, где лежали раненые, оцепили бойцы АНБУ, но уже не обычные, а оперативники «Корня» Данзо, чьи маски казались бездушными фарфоровыми черепами. В воздухе висело предчувствие неминуемого взрыва. Моника сидела на кровати, невидящим взглядом уставившись в окно. Капельница тихо отсчитывала каплю за каплей, и каждая из них отзывалась в её голове ударом колокола. Рана на боку горела, но эта боль была ничем по сравнению с удушающим чувством собственного бессилия. Дверь в палату резко распахнулась. На пороге стоял Генма. На его лице не было привычной ленивой ухмылки, дыхание было сбивчивым, а на жилете виднелись свежие следы копоти. За ним показался Гай, который поддерживал за плечо тяжело дышащего Чоузу-сенсея. — Моника, у нас мало времени, — Генма быстро подошел к кровати, понизив голос до шепота. — Данзо созвал экстренный Совет старейшин. Твоего отца загнали в угол. Они официально предъявили Обито обвинение в государственной измене. Говорят, что его «воскрешение» — это диверсия Скрытого Тумана, чтобы уничтожить Коноху изнутри с помощью Треххвостого. — Что?! — Моника рванулась вперед, но острая вспышка боли в боку заставила её согнуться пополам. — Но ведь Исобу запечатан! Рин чиста! Обито спас нас! — Им плевать на правду, Моника-чан, — мрачно произнес Чоуза-сенсей, присаживаясь на край стула. Его огромные ладони были сжаты в кулаки. — Данзо играет на страхе людей. Деревня истощена войной. Жители боятся новой атаки. Клан Учиха тоже отвернулся от Обито — старейшины клана считают его уродцем и требуют немедленно изъять Шаринган у Какаши, чтобы «очистить имя клана». Гай ударил кулаком по стене, и штукатурка посыпалась на пол. — Это несправедливо! Моя юность отказывается это понимать! Обито проливал кровь за нас! Мы с Генмой пытались прорваться к палате Обито, но «Корень» заблокировал весь этаж. Они хотят забрать его прямо сейчас, до решения Совета! Сердце Моники пропустило удар. «Если Данзо заберет Обито в свои подземелья, Магекё Учихи превратит его в идеальное оружие», — пронеслось в её голове. Шепот Зецу, который Обито уже слышал, станет реальностью. Спасая Обито от камня, она лишь подготовила для Данзо идеальную марионетку. — Где Какаши? — спросила она, срывая с руки иглу капельницы. На простыню упало несколько капель крови. — Он там, — ответил Генма, помогая ей встать. — Стоит перед дверью Обито. Один. С обнаженным мечом. Он сказал, что если «Корень» сделает шаг, он применит Чидори, даже если его казнят за измену. Но против него выставили целый отряд. — Идем, — твердо сказала Моника. Её золотая чакра слабо запульсировала вокруг тела, сквозь бинты снова начала проступать кровь, но ей было всё равно. — Команда Чоузы, вы со мной? Гай сверкнул глазами, в которых стояли слезы ярости. — До конца, Моника-чан! Наша юность не отступает перед крысами! Они двигались по коридорам госпиталя как штурмовой отряд. Когда они повернули к крылу, где содержался Обито, картина заставила их замереть. Какаши действительно стоял у двери. Его левый глаз под повязкой пульсировал кровавым светом Мангекё, который пробивался сквозь ткань. В правой руке он сжимал сломанный клинок своего отца, а вокруг него кольцом сжимались десятки бойцов АНБУ Корня. Их кунаи были обнажены. — Хатаке Какаши, отойди от двери, — ледяной голос Данзо раздался из-за спин оперативников. Старейшина медленно выходил вперед, стуча тростью. — Твой друг больше не шиноби Листа. Он — объект угрозы высшего уровня. Твой учитель Минато сейчас бессилен на Совете. Не губи свою карьеру ради трупа. — Я дал обещание, — тихо, но так, что у всех присутствующих пробежали мурашки по коже, ответил Какаши. Синие молнии Чидори со звуком тысячи кричащих птиц сорвались с его руки, освещая темный коридор. — Я обещал защищать то, что ему дорого. И если мне придется убить вас всех, чтобы сдержать слово... я сделаю это. — Какаши! — Моника выбежала вперед, золотые цепи чакры с грохотом вырвались из её спины, вонзаясь в стены и потолок коридора, создавая сияющий барьер между Какаши и АНБУ. Гай и Генма мгновенно встали по бокам от неё, заняв боевые позиции. Чоуза-сенсей перекрыл своей массивной фигурой тыл. — Данзо-сама! — крикнула Моника, тяжело дыша, изо рта у неё капала кровь, но её взгляд был полон смертоносной решимости. — Вы не возьмете его. Я знаю, чего вы хотите. Вы хотите его силу, хотите его глаз! Но если вы сделаете хоть один шаг... я выпущу чакру Кьюби, которая осталась во мне от матери, и сотру этот госпиталь вместе с вами! Данзо замер. Его единственный глаз сузился. Он просчитывал риски. Дочь Хокаге, Узумаки, готовая на самопожертвование, гений Хатаке и элитная команда Чоузы — этот бой внутри деревни разрушил бы всё, что он так долго строил. И в этот самый момент страшного, звенящего напряжения, дверь за спиной Какаши медленно открылась. Из палаты вышел Обито. Его правая древесная рука была обнажена, из неё росли уродливые шипы. Его левый глаз — Мангекё Шаринган — вращался с безумной скоростью. Он посмотрел на Какаши, на Монику, на Гая и Генму, которые рисковали жизнями ради него. А затем он посмотрел на Данзо. В его взгляде не было страха. Там была мертвая, пугающая пустота. То самое чувство, которое Моника так отчаянно пыталась предотвратить. — Хватит, — тихо сказал Обито. Его голос прозвучал как шелест сухих листьев на кладбище. — Моника... Какаши... не надо. Вы не должны умирать из-за меня. Эта деревня... она действительно гнилая. Обито сделал шаг вперед, миновав Какаши, и подошел к золотому барьеру Моники. Он приложил свою белую, чужую ладонь к сияющей цепи чакры. Цепь обожгла его, но он даже не поморщился. — Я уйду с ними, — Обито посмотрел прямо в упор на Данзо. — Но помни, старик. Если с Рин или с моими друзьями хоть что-то случится... я вернусь. И тогда ни твои АНБУ, ни эти стены тебя не спасут. — Обито, нет! — Моника упала на колени, цепи растворились, её силы окончательно иссякли. Она тянула к нему руку, но Обито уже перешагнул черту. Какаши бессильно опустил руку с Чидори. Молнии погасли, оставляя коридор в полумраке. Гай закрыл лицо руками, не в силах сдержать слез. Команда Чоузы стояла, опустив головы — они защитили Монику, но потеряли того, ради кого она едва не умерла. Данзо удовлетворенно кивнул, и АНБУ Корня сомкнули кольцо вокруг Обито, уводя его в темноту подземелий. Трагедия свершилась. Обито остался жив, но он добровольно шагнул в лапы к монстру, чтобы спасти тех, кто любил его. Моника лежала на холодном полу, чувствуя, как её сердце разрывается на части. Судьба не забрала жизнь Обито под камнем. Она забрала его свободу, его веру и его человечность, оставив Коноху один на один с новой, еще более страшной угрозой, которая зрела в самых глубоких тенях деревни. Темнота подземелий «Корня» АНБУ поглотила Обито беззвучно, словно пасть огромного чудовища. Тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук эхом отозвался в ушах Моники, которая так и осталась лежать на холодном полу госпиталя. Какаши медленно опустился рядом с ней на колени. Его сломанный меч со звоном упал на плитку. Он не пытался поднять Монику, не пытался успокоить — он просто смотрел в пустоту коридора, где только что исчез его лучший друг. Его левый глаз, Шаринган, бешено вращался под повязкой, причиняя физическую боль, но эта боль была ничем по сравнению с пустотой в груди. — Мы... мы снова потеряли его, — прошептал Какаши. Его голос звучал безжизненно, как у старика. — Ты вытащила его из-под камней, Моника. Я вытащил Рин из лап Тумана. Но деревня... деревня просто сожрала его. Гай подошел к ним, его широкие плечи вздрагивали от беззвучных слез. Он сжал кулаки так, что из-под бинтов проступила кровь. — Моя юность... она горит от стыда, Моника-чан. Мы стояли здесь, готовые умереть, но Обито... он защитил нас от наших же законов. Чоуза-сенсей, скажите, что это неправильно! Скажите, что мы можем что-то сделать! Чоуза Акимичи не ответил. Он лишь тяжело положил свои огромные ладони на плечи Гая и Генмы. На его лице, обычно добром и спокойном, сейчас застыла суровая, мрачная маска. Как элитный джонин, он понимал: Данзо разыграл безупречную карту. Обито добровольно сдался, чтобы не допустить гражданской войны внутри Конохи, и теперь любой шаг против «Корня» будет считаться прямым предательством. Генма резко выплюнул изломанный сенбон и посмотрел на Монику: — Они сломают его там, внизу. Данзо не успокоится, пока не превратит его в бездушное оружие. Моника, ты ведь видишь будущее... Скажи, что это еще не конец. Моника с трудом поднялась, опираясь на плечо Какаши. Её бок нестерпимо горел, бинты полностью пропитались кровью, но её взгляд, устремленный на закрытую дверь, изменился. В нем больше не было слез бессилия. В нем зажглось то самое опасное, холодное пламя, которое пробуждается в Узумаки, когда их загоняют в угол. — Это не конец, — её голос прозвучал пугающе тихо. — Данзо думает, что он выиграл эту партию. Он думает, что Обито — его трофей. Но он забыл, кто отец Обито в этой реальности. Он забыл, кто его друзья. Она повернулась к своей команде — к Чоузе, Гаю и Генме. — Спасибо, что встали со мной. Вы рисковали всем. Теперь слушайте меня: Данзо не посмеет убить Обито сразу. Ему нужны исследования его древесного тела. У нас есть немного времени, пока папа борется на Совете старейшин. — Что ты задумала? — Какаши поднял на неё свой единственный открытый глаз, и в нем промелькнула искра опасной надежды. — То, чего Данзо боится больше всего, — Моника подошла к Какаши и крепко сжала его руку, ту самую, которой он когда-то держал Чидори. — Мы не будем нападать на «Корень» открыто. Мы заставим саму деревню увидеть, кто здесь настоящий монстр. Какаши, мне нужно, чтобы ты пошел к Рин. Она проснется и должна знать, что Обито жив. Её воля — это то, что удержит Обито от безумия в подземельях. А мы... — она посмотрела на Гая и Генму, — мы покажем Данзо, что команда Чоузы умеет не только выполнять миссии на границе. В эту ночь в Конохе никто не спал. В подземельях «Корня» Обито привязали к железному столу тяжелыми цепями, подавляющими чакру. Данзо стоял над ним, рассматривая его белую древесную руку. — Удивительно, — прошептал старейшина, касаясь холодными пальцами измененной плоти Учихи. — Сила Первого Хокаге и глаза Клана Учиха в одном сосуде. Ты станешь величайшим защитником Конохи в тени, мальчик. Ты забудешь свое имя. Забудешь своих друзей. Обито лежал неподвижно. Его единственный Мангекё Шаринган смотрел на Данзо сквозь полуприкрытые веки. В его разуме всё еще звучал вкрадчивый, ядовитый шепот Зецу, скрывающегося в стенах: *«Видишь? Они заперли тебя. Они считают тебя чудовищем... Поддайся ненависти, Обито...»* Но перед глазами Обито внезапно вспыхнул другой образ — заплаканное лицо Моники, золотые цепи, защищавшие его до последнего вздоха, и Какаши со сломанным мечом у двери. «Нет», — подумал Обито, и из его белой ладони, вопреки подавляющим цепям, с тихим хрустом вырвался крошечный, едва заметный зеленый росток, пробивший железный стол. — «Я не стану твоим оружием, старик. Я обещал ей... мы вернемся домой». Трагедия закручивалась в тугой узел. Война на границах затихала, но настоящая, грязная и беспощадная война за души детей Конохи только начиналась в самом сердце Деревни Скрытого Листа. И Моника, с трудом сдерживая крик боли от открывшейся раны, была готова сжечь этот мир дотла, чтобы спасти тех, кого она так отчаянно любила.