Стаккато среди хаоса

      На улице нудно моросил холодный ноябрьский дождь. В просторном зале консерватории горел тусклый свет софитов; в полумраке шелестели дорогие ткани нарядов зрителей, неторопливо занимавших свои места. Приглушенный шепот светских бесед вызывал у Отто лишь нервную дрожь в пальцах. — Начинаем через десять минут. Проверьте внешний вид. В гримерке оркестранты торопливо прихорашивались перед зеркалами и отключали звук на телефонах. Освальд стоял чуть поодаль, низко опустив голову и хмуро разглядывая свои покрасневшие от бесконечных тренировок руки. Усталость навалилась на него сильнее, чем когда-либо прежде. Он крепко сжал кулаки, спрятал их в карманы брюк и беспокойно отвел взгляд в сторону. Рядом пианист, поправляя фрак, с вежливой улыбкой переговаривался с флейтистом, лениво обсуждая планы на вечер и выбирая бар, где можно будет выпить после концерта. Заметив, что Отто застыл неподалеку каменным изваянием, пианист обернулся к нему: — Не желаете присоединиться к нам, господин Освальд? Отто с трудом вынырнул из собственных мыслей и поднял глаза на коллег. На его лице мимолетно отразилась неопределенность, после чего он скромно кивнул: — Был бы не прочь. Пианист снисходительно улыбнулся в ответ.       Оркестр выходил на сцену под оглушительный шквал приветственных аплодисментов. В воцарившейся тишине зала клавесин при поддержке струнной группы плавно набрал силу. Ритмичные короткие аккорды изящно перетекли в шепот мелодичной флейты. К середине увертюры ведущая скрипка Конрада задала стремительный, нарастающий темп, и вторые скрипки мгновенно подхватили это оживленное звучание. Глаза Отто были полузакрыты; казалось, он заглядывал в самую глубь собственной души, послушно выливая ноющую боль своих кистей в высокое искусство. Те редкие моменты, когда музыка действительно казалась ему чем-то сакральным и значимым, сейчас вызывали лишь подступающую к горлу тошноту. Со сцены Отто выхватил взглядом полосу света из открывшейся двери в конце коридора — кто-то демонстративно покинул зал прямо посреди исполнения. С такого расстояния он не мог различить лица, но сам факт потери зрителя больно уколол его эго. Уголки губ скрипача горько опустились вниз. Отто свел брови и начал Гавот с более агрессивной энергией.       Восторженные финальные овации не принесли облегчения — плечо горело, а протокольный вызов на поклон окончательно добил и без того затекшую спину. Конрад выступал вперед: уверенный, собранный, единолично принимающий те лавры, что по праву принадлежали десятку изнуренных оркестрантов. Маэстро тщеславно наслаждался аплодисментами за концепцию исполнения, которую ему предложил Отто. Вместо триумфа во рту стоял привкус отвращения. Если даже великие художники прошлого не удостоились чести быть понятыми этой толпой, то тому, чье имя напечатано мелким шрифтом в программке, не стоит и мечтать. Отто незаметно вцепился пальцами в ткань своих черных брюк, пытаясь унять усиливающийся тремор и отчаянно молясь, чтобы никто из коллег не заметил этого жеста.       Скрипач поспешно спускался по парадной лестнице консерватории, словно бежал от самого академизма, как от концепта. Он натягивал кожаные перчатки на уставшие, онемевшие руки, с трудом попадая по кнопке застежки. Жесткий воротник пальто натирал шею, в которую последние четыре часа безжалостно упиралась скрипка, а внутри всё кипело от ярости на тех обывателей, что покинули зал на Арии. У самого основания лестницы перед ним внезапно выросла фигура Эри. От неожиданности Отто резко затормозил, едва не споткнувшись. Проглотив вязкий комок в горле, он нарушил тишину пустого фойе хриплым, сорванным голосом: — Я думал, ты не придешь. Эри усмехнулся беззвучно: — С чего бы? — Он медленно спустил наушники на шею и добавил едва различимым шепотом: — Ничто ведь не имеет значения. Его голубые глаза с тонким карим контуром уставились прямо в душу Отто. Скрипач сошел на последние ступени и поспешно отвел взгляд, в котором смешались острое чувство вины и раздражение.       По лестнице шумно спустилась пара оркестрантов. Они снисходительно ворчали, что публика сегодня попалась туговатая на ухо и аплодисменты звучали недостаточно восторженно. Благо теперь можно наконец расслабиться. Флейтист, прочистив горло, уже вовсю предлагал марки дешевого пива на вечер. Заметив Отто, они из любопытства замедлили шаг и подошли ближе, подслушав чужой разговор. — Сегодняшняя интерпретация Баха была особенной, — негромко произнес Эри. Пианист довольно, с неизменным превосходством улыбнулся. Он сделал шаг навстречу парню, однако смотрел при этом исключительно на Отто: — Вы нам льстите, молодой человек. Господин Освальд, не томите, представьте нашего слушателя коллегам, будьте так любезны. Отто видел, как Эри испуганно водит глазами по пространству фойе и нервно переминается с ноги на ногу — точно так же, как тогда, у служебного входа. Пытаясь защитить парня от этого серпентария, Отто поспешил сгладить углы: — Валериан. Ученик господина Майера. Музыканты синхронно вскинули брови. Виолончелистка несколько раз кивнула с натянутой вежливостью: — Ах, господин Майер... Наш бывший коллега. — Талантливый человек, — вставил флейтист. Пианист же заметно помрачнел, а затем как бы невзначай добавил, смакуя каждое слово: — Если мне не изменяет память, господин Майер подался в школьные учителя пару лет назад, верно? Коллеги ехидно переглянулись. Пианист наклонился чуть ближе к Эри, бесцеремонно нарушая его личные границы: — Ваше лицо кажется мне знакомым. Вы, Валериан, студент консерватории? Эри судорожно теребил пуговицу на пальто, отчаянно пытаясь обработать этот навал чужих голосов и мнений. Отто снова ответил за него, разворачиваясь к коллегам корпусом: — Всего лишь ценитель искусства и пианист-любитель. — Вот как. Услышали сегодня что-то примечательное? — улыбка пианиста оставалась ледяной. Тихий голос студента едва пробился сквозь акустику фойе: — В Сюите №3, когда выступали вторые скрипки... это звучало очень оживленно. Вы как будто отчаянно пытались дотянуться до чего-то ускользающего. — Он повернулся к единственному знакомому человеку. Напряжение Отто нарастало с каждым словом парня, словно он заранее знал, что тот скажет. — Скрипка звучала как плач, который не услышали другие инструменты, — вынес свой неутешительный вердикт честный зритель. Веки Отто дрогнули. Его лицо исказилось от ужасающего осознания, а тело окончательно оцепенело. В фойе воцарилась тишина, в которой эхом отдавалось лишь далекое цоканье каблуков уходящих гостей. Оркестранты опешили от такой вопиющей бестактности. Пианист опасно сузил глаза. Мозг Отто панически искал выход, пытаясь придумать, как замять свою ошибку. Он медленно выпрямился, демонстративно задрал нос и холодно процедил, глядя сквозь Эри: — Ваши фантазии о плаче оставьте для своих статей, Валериан. Это называется авторской подачей. Если вы услышали что-то лишнее — значит, у вас слишком чувствительные уши. Которые стоило бы поберечь от ночного ветра. Эри удивленно приоткрыл рот, не понимая, что именно он сделал не так, и почему атмосфера вокруг мгновенно изменилась. Отто демонстративно поправил шарф, поворачиваясь к коллегам: — Извините, но сегодня без меня. Кажется, я застудил поясницу во время антракта. Музыканты прекрасно поняли его фальшивую отмазку, но с дежурными улыбками позволили ему уйти, на прощание пожелав скорейшего выздоровления. — Хорошего вечера, — бросил Отто. Он закинул чехол со скрипкой на плечо и стремительно вышел на улицу. Эри растерянно метался взглядом между удаляющейся фигурой и оставшимися на лестнице оркестрантами. Под их многозначительные взгляды он развернулся и поспешил следом.       Резкий порыв ледяного ветра заставил студента шмыгнуть носом. Дождь с силой барабанил по черному куполу зонта. Слегка запыхавшийся Эри догнал широкие шаги Отто и пристроился рядом. Скрипач мельком скользнул по нему взглядом, в глубине промелькнуло мимолетное беспокойство. Убедившись, что парень поспевает за ним, он снова напряженно уставился под ноги. — Я что-то не то сказал? — тихо спросил Эри. Отто долго молчал, не поднимая взгляда. Ему не хотелось говорить об этом, но студент продолжал смотреть на него в ожидании. — Мало поглумился надо мной при коллегах? — резко бросил скрипач. Собеседник сжал пуговицу своего пальто и опустил голову. Они продолжали молча идти вперед, навстречу Дунаю. Ночной холод вскоре утихомирил пыл Отто. Когда он собрался мыслями, его голос был полностью лишен того надменного пафоса, который он только что демонстрировал в фойе консерватории: — Твое сердце переполнено чувствами, что слова не в силах распутать этот клубок... — Он на секунду запнулся и добавил тише, с затаенной обидой: — Иначе бы ты не уловил едва заметные колебания в настроении оркестрантов. Скрипач поднял глаза, всматриваясь в темные очертания реки вдали. — Голос скрипки действительно был надрывным, чистым отчаянием... В его основе лежала невыносимая красота одиночества. Человек может кричать сколько душе угодно, но те, кто не знают боли, никогда не поймут истинную причину терзаний. Отто резко затормозил у стеклянной трамвайной остановки и повернулся к Эри: — Это ты хотел сказать? Студент внимательно всматривался в его лицо, словно Отто был единственным человеком на земле, способным перевести его мысли на человеческий язык. Он тихонько кивнул: — Да... Скрипач коротко мотнул головой, закрывая тему. Неприятный осадок все еще томился на душе, но ему больше не хотелось возвращаться к этому. Эри шел рядом, едва удерживая равновесие вниз по холму. Он выглядел погруженным глубоко в свои мысли. С тяжелым вздохом Отто достал из кармана смятую пачку, зажал сигарету между губами и неразборчиво поинтересовался, чиркая зажигалкой: — Куда тебе? Эри растерянно огляделся по сторонам: — В Иннер Штадт. Отто указал подбородком на приближающийся из-за поворота трамвай: — Тогда до встречи. — Я собирался в бар, — внезапно оборвал его Эри. Отто приподнял одну бровь.       В полумраке бара Отто грел в ладони бокал с коньяком. На этот раз Эри не стал протестовать и тратить вечность на изучение меню — он почти моментально заказал апельсиновый шнапс. Студент пил крошечными глотками и каждый раз мучительно жмурился, на несколько минут полностью выпадая из реальности. Отто снисходительно усмехнулся: — Не привык к крепкому алкоголю? Парень качнул головой, не поднимая глаз: — Нет.       Разговор потек лениво, мелкими рваными фразами. Эри с тихим стуком опустил пустеющий стакан на стойку. Алкоголь уже ощутимо ударил в голову, и его голос зазвучал пугающе монотонно: — Каждый раз, слушая оркестр, я задумываюсь о... людях. Разве вы не чувствуете себя пленником партитуры? Это... немного грустно. Вы вынуждены всю жизнь говорить чужими мыслями и прятать свои. Парень безжалостно вскрывал те самые нарывы, которые скрипач годами запрещал себе даже прощупывать. Отто стукнул бокалом о стол и наградил студента хмурым взглядом: — Хах. Именно исполнитель вдыхает жизнь в произведения. Без меня вся эта великая классика — всего лишь чернила на пожелтевшей бумаге. Эри на мгновение замолчал, обдумывая чужую вспышку гордости. Сделав еще один глоток, он заговорил всё тем же тихим голосом, глядя куда-то сквозь бутылки на витрине: — Отто... Вы сами выбрали скрипку? Скрипач сжал бокал, его брови сошлись на переносице. Он промедлил с ответом, но не успел остановить себя, когда прошептал: — Я выбираю скрипку каждый день своей жизни, — выплюнул он с явными нотками подступающей обиды. Поднеся бокал к губам, он добавил чуть тише, словно признавая поражение: — Хоть и начал по воле родителей. Отто сделал глубокий глоток, и алкоголь окончательно сорвал внутренние плотины. Начавшееся откровение было уже не остановить: — Вопрос в том, как я мог выбрать что-то другое? Скрипка — единственное, что я умею. Последняя фраза прозвучала пугающе точно, обнажая его абсолютную беспомощность перед судьбой. Освальд резко поджал губы, мысленно приказывая себе замолчать, и поспешно залил остатки коньяка в горло. Спустя пару мгновений Эри разрушил повисшую между ними тишину: — Я в детстве тоже не понимал, зачем мне эти уроки фортепиано. Но с возрастом мне начало это нравиться. Я... мечтал быть Томом Йорком. Но я не Том Йорк. Студент уронил щеку на ладонь, его палец принялся циклично описывать круги по горлышку стакана. Отто долго молчал, переваривая эту горькую истину. Краем глаза он заметил, как собеседник разочарованно уткнулся подбородком в лакированное дерево стола — сохранять равновесие даже на стуле становилось непосильной задачей. После секундной паузы Эри выдохнул в столешницу: — Я бы хотел быть свободным от груза ожиданий... От бремени быть воспринятым. С тяжелым вздохом он заставил себя выпрямиться и почти прошептал: — And yet, я не могу преодолеть ограничения собственной плоти. Одним резким движением Эри залпом залил в себя остатки шнапса и едва не задохнулся от жжения в горле. Отто печально увел взгляд в сторону, прекрасно понимая, о чем говорил студент. Не успел он допить свой коньяк, как парень рядом затрясся. Скрипач взглянул на него в беспокойстве. В следующий момент Эри скрутило, он крепко сжал руку на губах, но через секунду его все же вырвало прямо на пол бара.       В салоне такси Отто нервно щелкнул пальцами перед лицом Эри: — Эй! Не отключайся. Я тебя не донесу. Эри мешком сполз по кожаному сиденью, несвязно промямлив: — Тошнит… — после чего закашлялся. Отто раздраженно вздохнул и откинулся на спинку, нервно дернув воротник рубашки: — Хм. Не умеешь пить — не пей. Стоило машине затормозить, как Валериан буквально вывалился из салона и, сильно шатаясь, заковылял к подъезду. Отто занервничал. Он наспех оплатил проезд, выскочил следом и перехватил парня под руку. Пьяный внезапно с силой оттолкнул его со словами: — Отстань от меня! Скрипач опешил. Чужое упрямство в такой ситуации откровенно раздражало. — Я тебе помочь пытаюсь. — Сам дойду, — буркнул Эри и сделал шаг вперед, хотя его ощутимо заносило в сторону. Когда у порога он зацепился ногой, Отто внутренне вздрогнул, боясь, что тот пропашет носом асфальт. Чертыхаясь про себя, он пошел следом, готовый в любую секунду подстраховать это падающее тело. Отто помог ему справиться со сложным замком двери. Они вошли в квартиру. После лифта Эри окончательно накрыло. Он ввалился в ванную, мучительно нависнув над раковиной. Его рвало уже не алкоголем, а сухой тошнотой от безумного головокружения. Гость с брезгливостью отвернулся и захлопнул за собой входную дверь, чтобы звуки пьяного позора не разносились по лестничной площадке. Спустя пару минут Эри вышел в коридор и, полностью игнорируя скрипача, на автомате побрел вглубь гостиной. Освальд остался у входа, потирая затекшую шею сзади и мучительно решая: пойти за ним или молча уйти, выполнив на этом свой долг. Внезапно из темноты донесся глухой удар и тихое: «Ай…». Он поспешил на звук, переступая порог комнаты, в которой в прошлый раз ему побывать не удалось. Перед взором предстал Эри, который, ударившись о деревянный каркас кровати, всё же дополз до матраса и безвольно рухнул на него. Отто сбавил шаг. Чувствуя себя максимально растерянно, он вошел в спальню, держа руки глубоко в карманах брюк, слегка ошеломленный от происходящего. Он облокотился о дверной проем, наблюдая за пьяным студентом. Эри лежал на боку. Его руки раскинулись так тяжело, словно принадлежали чужому. Глаза были плотно зажмурены, а брови страдальчески сведены к переносице. Его шумное поверхностное дыхание периодически перерастало в кашель, рваными толчками нарушавший тишину. Отто не выдержал этого зрелища и увел взгляд в сторону тумбочки. Рядом с проводами зарядки, пустой чашкой и ночником лежал вскрытый блистер розовых таблеток и… детская пустышка. Гость судорожно закрыл глаза и с силой провел ладонью по лицу, заставляя заклинивший мозг выдать хоть одну адекватную мысль. Найдя лишь единственный выход, скрипач развернулся и поспешил на кухню. Когда он вернулся со стаканом холодной воды, жилец все еще неподвижно лежал на животе. Недолго замешкавшись у порога, Отто всё же вошел в спальню и аккуратно поставил воду на тумбочку, рядом с блистером. Эри с трудом приоткрыл затуманенные глаза: — Ты ещё здесь?.. — промычал он, прижав ладонь к орбитам глаз, после чего его рука обессиленно упала вниз. Отто тихо выдохнул, глядя на беззащитное тело на кровати. — Кто-то же должен за тобой присмотреть. Эри лежал, покрываясь каплями холодного пота. Его бледные губы шевельнулись, силясь оформить мысль: — И только в этом состоянии… мне наконец позволено… быть собой. Отто раздраженно нахмурился: — Напиться — вряд ли значит быть самим собой. Эри с трудом сглотнул вязкую слюну и повернул голову набок, уставившись на скрипача блуждающим в пустоте взглядом: — От пьяного ничего не ждут... Это та свобода, которой я не могу достичь... никаким другим способом. Скрипач молча слушал его, медленно приближаясь к постели. Он долго вглядывался в это измученное лицо с плотно закрытыми глазами. — Рассуждаешь о свободе так, будто действительно понимаешь, что это, — произнес он. Отто опустился на край кровати и наклонился вперед, нависая над студентом всем корпусом. Его шепот прозвучал пугающе жестоко: — Ты полностью зависишь от родителей, Эри. Сейчас ты больше похож на их дорогое домашнее животное. Они поддерживают твою жизнь ровно настолько, чтобы ты радовал их своим существованием. Почувствовав колебание матраса, Эри нахмурился и с усилием распахнул глаза: — У меня хотя бы есть те, кто рад моему существованию. Отто поймал этот яростный взгляд. Он гневно смотрел на парня в ответ, его пальцы впились в серые простыни. Волосы скрипача неаккуратно спали на лоб. От резкого движения Эри тут же судорожно поджал губы, зажмурился и отвернул лицо, всем телом выражая отторжение. Мужчина оцепенел от такой яркой реакции. В повисшей мертвой тишине, нарушаемой лишь звуком проезжающих в ночи машин, он неуверенно спросил: — Тебе было противно?… В тот вечер. Лицо Эри мгновенно сбросило любые намеки на эмоции, превратившись в привычную пустую маску. Он увел глаза в угол комнаты, отчаянно пытаясь спрятаться внутри самого себя: — Не то чтобы… Гость выждал долгую минуту, отчаянно сканируя микромимику на его лице, которое выражало лишь тяжесть текущего состояния. Скрипач поджал губы. — Всё же ты ещё совсем ребенок, Эри, — после обессиленного выдоха, прошептал Отто. Парень удивленно вскинул на него взгляд, но, увидев, что тот снова наклоняется к нему, инстинктивно сжался всем телом. Однако тот лишь осторожно, неожиданно мягко зачесал влажные русые пряди с его лба назад, почти с благоговением. В следующий миг Отто резко поднялся с кровати и направился к дверям: — Уже поздно. Не буду злоупотреблять твоим гостеприимством. Эри так и остался лежать в темноте, растерянно глядя в потолок и мучительно переваривая то, что только что произошло.