Стаккато среди хаоса

      Ноябрьское солнце просочилось сквозь старые шторы. Два человека в кровати давно уже не спали, но не спешили вставать. Эри лежал на боку, поджав ноги. Через подушку он чувствовал собственные мерные удары сердца. Освальд наблюдал за тем, как костяшка указательного пальца его музы была плотно прижата к губам. Без очков мир вокруг болезненно размывался, но лицо Эри, находившееся в паре сантиметров от его собственного, Отто впервые видел так отчетливо. Скрипач рассматривал растрепанные ото сна короткие русые волосы, несколько из которых уже опало на наволочку. Светлые ресницы парня едва заметно подрагивали, а зрачки в полумраке казались расширенными, стирающими контур радужки. В этом мечтательном взгляде, направленном куда-то сквозь пуговицу на футболке Отто, больше не было попыток облекать свое существование в форму. Взгляд скрипача упал на три пластыря, покрывающих синяки. Эри был таким же изломанным, тощим, со своим прерывистым дыханием, как и уставший мужчина рядом. Отто осторожно, едва касаясь, провел подушечкой большого пальца по скуле музы. Кожа была прохладной. Скрипач почувствовал, как к горлу подкатывает привычный сухой комок. — Ты бледный, — почти беззвучно проговорил он. Его голос, обычно надменный и резкий перед оркестрантами, сейчас звучал хрипло и мягко. Эри не сразу ответил. Ему требовалось время, чтобы переключиться со своих мечтаний. Студент лениво моргнул, его взгляд сфокусировался на лице Отто — на глубоких темных кругах под его глазами. — Ты тоже, — невнятно отозвался Эри. Отто слабо, болезненно усмехнулся, уткнувшись носом в макушку. Они лежали в этой холодной, нетопленой квартире старого дома, среди разбросанных нот и окурков.       Масло зашипело на сковороде. Хрустнула скорлупа, и излившееся яйцо распласталось по горячей поверхности. Отто посолил и неаккуратно перемешал желток с белком лопаткой. Немного убавив огонь и подождав пару минут, Отто снял сковороду с плиты и разложил завтрак по тарелкам. За небольшим кухонным столом сидел Эри, поджав одно колено к груди и плотно прикрывая уши руками. Хозяин квартиры отодвинул скопившуюся на столе всячину, протянул тарелку музе и сразу принялся за утренний кофе. Эри отпрянул от своей порции, глядел на яичницу какое-то время, затем недовольно промычал, покусывая палец и блуждая глазами по комнате. Отто вопросительно поднял глаза на гостя. Не успел он понять, чего тот хотел, как Эри встал, целенаправленно подошел к мусорному пакету в углу и выбросил туда завтрак. Он опустил пустую тарелку на столешницу так, словно она была биологическим оружием, после чего направился в комнату и плюхнулся на диван. Отто смотрел на это округлившимися глазами, не зная, как реагировать. Гость в это время бездумно отрывал корочку с ранки на нижней губе и пассивно разглядывал интерьер. Остановив взгляд на лежавших на столике очках, он взял их в руки, чтобы рассмотреть, затем взглянул сквозь линзы вверх и отвлекся на трещины в потолке. Отто приоткрыл рот, в недоумении глядя на мусорный пакет на полу, но так и не нашел слов. Вновь взглянув на свою музу, он свел брови в немом вопросе. Оперевшись руками о стол, он поднялся и медленно подошел к дивану. Отто сел рядом и прищурился, пытаясь разглядеть то же, что и гость, но Эри почти моментально перевел взгляд на него. Отто посмотрел в ответ. Эти голубые глаза глядели в бездну сквозь него. Сердце Отто пропустило удар. С улицы донесся автомобильный сигнал, и они оба повернулись к окну.       В машине Каспара играла музыка восьмидесятых. Эри сидел на переднем сиденье, бездумно смотрел в окно и дергал ногой в такт. Папа иногда с умилением поглядывал на него в зеркало заднего вида. — Заставил нас поволноваться вчера, — совершенно без упрека озвучил он. Эри прекратил играться с губой и молча уставился на проигрыватель, пока оттуда доносился меланхолично-радостный звук. Врач слегка смягчил голос, оценивая состояние сына: — С другом был? Но не у Йоханна? Новый друг? Его сын поднял руку, чтобы поднести её к губам, и сразу пожалел, что вчера назвал Отто другом в переписке с родителями. — Скрипач… — промямлил он. На светофоре машина притормозила. В песне начался бридж. Каспар выдержал паузу, давая сыну договорить, но дополнений не последовало, отчего он усмехнулся и полушутя спросил: — У этого скрипача есть имя? Эри моментально нервно увел взгляд в сторону и принялся кусать кожу еще сильнее, глубже вжался в сиденье. Во время повисшей паузы отец посмотрел на него и уже более усталым тоном заметил: — Не хочешь говорить? Валериан убрал руки, но вместо слов принялся тихо подпевать песне, продолжая смотреть в окно: — Won't somebody help me chase the shadows away?.. Каспар тяжело выдохнул и вернулся к управлению машиной, стараясь не показывать усталости от странностей сына.

•••

      Трамвай направлялся через мост. Отто без настроения глядел на вопрос про свадьбы в личных сообщениях. Большой палец неподвижно навис над клавиатурой. На лице промелькнуло отчаянное недовольство. «Мы больше не принимаем заказы на свадьбы», — написал он и с облегчением убрал телефон в карман пальто, выйдя на своей остановке.       Репетиция с оркестром профессора в самом разгаре. Отто играл сдержанно, как и полагалось. Ноты расплывались перед глазами, даже несмотря на то, что он был в очках. Голоса инструментов сливались в нескончаемый гул. Великая классика начала казаться неоправданной, не стоившей стольких лет тренировок и постоянных болей в запястьях. Скрипач прикрыл глаза, играя на слух. Локти так и норовили обессиленно упасть вниз, увлекая за собой инструмент. Смычок сопротивлялся игре. Прямо сейчас, посреди этого выверенного до миллиметра академического рая Конрада, Освальд вдруг с болезненной ясностью осознал всю абсурдность своей позиции. Его голос был задушен и абсолютно не слышен в гуле оркестра профессора, которого он презирал. В мозолистых пальцах отозвалась подзабытая смелость тех лет, когда они с Майером умели сочинять собственную музыку, мешая строгую классику с рокерским настроем. Отто бросил мимолётный взгляд на свои тощие руки и с глубоким вдохом, впервые за долгие годы проигнорировав партитуру и возможное наказание, принялся играть на свой лад. На губах проступила легкая улыбка. Конрад резко оборвал игру, за ним послушно остановился оркестр. Концертмейстер с недовольством повернулся ко вторым скрипкам: — Господин Освальд! Умерьте свои привычки ведущего пульта. Ваше звучание должно дублировать господина Миллера. Отто поднял голову и буднично заявил: — Господину Миллеру не хватает виртуозности. По оркестру поползли едва различимые перешептывания. Миллер обернулся с явным недовольством. Профессор выпучил глаза от подобной наглости и выпрямился, лихорадочно решая, как расценить слова скрипача. Несмотря на хаос, который он учинил, Отто чувствовал, как сильно ему хотелось улыбаться.

•••

      Кабинет врача. Между приемами пациентов Каспар разговаривал по телефону со своей женой. Он снял очки, откинулся в кресле и устало потер глаза у переносицы. — Эри сказал, что выпил коктейль с апельсином, — тяжело произнес врач. Сабрина, находившаяся на работе перед компьютером, нервно сжала ручку в руке: — Может, не заметил? Выпивали с друзьями в баре? — предложила она. Каспар со сведенными бровями покачал головой: — Вряд ли. С прошлого года он стал более избирателен в еде. С чего вдруг ему доверяться чужому выбору? Обеспокоенная мать прикусила нижнюю губу в раздумьях; она глядела внутрь себя, стараясь осмыслить происходящее, пока постукивала ручкой по столу. Ее коллега повернула голову на звук, заставив Сабрину остановиться. — Ещё и этот неизвестный скрипач… — Женщина понизила голос и продолжила озвучивать свои тревоги. — Сколько ему лет-то вообще? В динамике послышался обреченный вздох. Каспар глядел на медицинский плакат на противоположной стене, перебирая в голове прошлые разговоры с сыном. — Он не знает. — Но остается у него на ночь? Раздался стук в дверь. — Да, да, — отозвался врач, позволяя ассистентке войти внутрь и положить анализы перед ним. Следом зашел Эри, все еще держа локоть согнутым после взятия крови. Четвертый пластырь на теле. Он потянулся к пакетику сиппинга на столе отца, затем уселся на кушетку для пациентов и принялся покачивать ногами. — Потом поговорим, — Каспар положил трубку и взглянул на бумаги через очки. — Что сказал аллерголог? Ассистентка передала слова: — Как обычно. Преднизолон, дезлоратадин и гипоаллергенная диета. Контроль через месяц. Каспар несколько раз кивнул головой, самостоятельно изучая анализы сына. — Креатинин в норме. — Перелистывая страницу, он зацепился взглядом за одну из строк. — Трансаминазы все еще повышены… — Врач потер лоб и погрузился в молчание. Пока медики обсуждали его состояние, Эри неспешно пил свой завтрак и отрешенно осматривал давно знакомый папин кабинет. Его глаза остановились на настольном коврике. Парень моментально прекратил какие-либо действия, не сводя глаз с нового элемента в помещении.       Закончив с обменом информацией, Каспар попросил ассистентку оставить их одних. Он отложил результаты анализов и снял очки, уставившись на сына. — Эри, — позвал он мягко, хотя прекрасно знал, как сын частенько не отзывается на собственное имя. Студенту потребовалось время, чтобы оторвать внимание от коврика. Как только Эри увел глаза, он принялся пить смесь и качать ногой, не снимая наушники. — Этот скрипач… — Каспар продолжил, надеясь, что сын слушает, — он знает о твоих особенностях? Эри поджал губы, чувствуя, как внутри нарастает зуд от необходимости отвечать. — Он знает… что я не люблю яичницу, — промямлил он, сползая по кушетке чуть ниже. Каспар поник плечами. Для него это был очередной бессвязный ответ сына. Докторский фасад, который он так тщательно удерживал, окончательно дал слабину. Отец резко подался вперед, опершись локтями о стол, и посмотрел на Эри взглядом, в котором смешались бессилие и беспокойство. — Какая яичница, Валериан? — Его голос дрогнул, потеряв прежнюю мягкость. — Семьдесят два часа назад ты пережил анафилаксию. Мы с твоей мамой за ночь постарели на десять лет, пока ты просто исчез на следующий день. Пациент сильнее вжал голову в плечи, его палец судорожно дернулся на пакетике сиппинга. Аппетит моментально пропал. Тиканье настенных часов стало громче, превращаясь в удушающий обруч вокруг головы. — Что происходит? — Каспар почти умоляюще заглянул ему в лицо, тщетно пытаясь поймать блуждающий взгляд сына. — Что это за человек? Валериан молчал. Его губы сжались в бледную полоску. Увидев, как сын замолк, пустыми глазами глядя в пол, Каспар устало потер переносицу, затем повернулся к столу и добавил почти уязвимым тоном: — Может… снова поживешь у нас? Нам всем так будет спокойнее. Эри не мог ответить. Его взгляд упал на вскрытый пакетик в руках.

•••

      После финального аккорда Отто не стал дожидаться, когда коллеги начнут упаковывать инструменты. Он стремительно убрал скрипку в футляр, защелкнул замки и, проигнорировав тяжелый, обещающий скорую расправу взгляд Конрада, вышел из зала. Ему нужно было скрыться до того, как его облепят фальшивые разговоры. Вместо центрального выхода, где у крыльца обычно собиралась покурить почти вся группа, Отто спустился к служебному выходу. Ноябрьский холод мгновенно пробрал сквозь ткань пиджака. Скрипач зарылся подбородком в воротник пальто. Пальцы со второй попытки высекли искру. Он жадно затянулся, прикрыв глаза под очками. Однако одиночество оказалось иллюзией. За углом послышался резкий щелчок пластиковой зажигалки и ненавистный голос пианиста. — ...Освальд повторяет этот фокус один в один, — донеслось вместе с дымом табака. — Помните Майера? Решил, что Бах для него слишком тесен, начал совать свои грязные штрихи в академический рисунок, заигрался в свой подвальный квартет. И где он сейчас? Возится с детьми за копейки. Виолончелистка покачала головой, и, после небольшой затяжки, с обидой произнесла: — Хах. «Миллеру не хватает виртуозности». Каков пафос для человека, которого профессор послезавтра пересадит к дверям. — В Брукнеровском бунтарей не любят, — резюмировал пианист. Отто буквально кожей почувствовал его победную улыбку. — Это точно. На его карьере можно ставить крест. Отто медленно опустил руку. Пепел сорвался с кончика сигареты и исчез в грязной луже у его ног. Раньше эти слова задели бы его, но сейчас, после ощущения холодного лба Эри, уткнувшегося в его плечо, этот приговор казался ему удивительно мелким. Он сделал последнюю затяжку и уверенно шагнул под ноябрьский дождь, прочь от коллег.

•••

      Вернувшись в съёмную квартиру, жилец застыл у порога. Не выдержав усталости за день, он облокотился спиной о входную дверь. В коридоре на пыльном линолеуме неаккуратно валялась пара кроссовок. Эри понимал, что стоило их убрать, однако тело отказывалось подчиняться. Студент оттолкнулся от двери и вошёл внутрь прямо в ботинках. Руки непроизвольно расстегнули молнию куртки, которая сразу полетела на пол. При входе в комнату упал вязаный жилет. Он с отчаянной спешкой начал освобождать себя от кофты и стягивать вниз джинсы.       Эри сжался в клубочек в темноте своей комнаты. Пальцы хватались за короткие волосы и соскальзывали на лицо. Уличная одежда была полностью сброшена по дороге к кровати. Тело слегка тряслось, стук сердца гулко отдавался в ушах. Глаза плотно сомкнуты, а на ресницах собрались капли. Он едва слышно завыл от разрывающей изнутри боли.