24 hours

После того случая в кофейне прошло три дня. Джисон почти убедил себя, что ему показалось. Что мужчина с обычным лицом просто ждал заказ, а не смотрел на него. Что паранойя — естественная реакция на то, что ты единственный, кто помнит вещи, которых «не было». Почти. Он замечает, как изменился быт вокруг. Чан перестал упоминать свою старую группу друзей, с которой общался годами — просто молчит, когда разговор заходит о прошлом лете. Чанбин потерял воспоминания о своей первой поездке в Японию, но утверждает, что «всё равно не хотел туда». Сынмин забыл, как научился играть на пианино — теперь просто садится и играет, не понимая, откуда пальцы знают клавиши. Тихий день — мразь. Он не забирает навыки. Только контекст. Только эмоции, привязанные к людям и моментам. А Джисон помнит. И это знание жжет изнутри, как изжога, которую не смыть ни водой, ни таблетками. — Ты опять не спишь, — говорит Минхо в среду вечером. Они сидят в гостиной общежития. Минхо разбирает зарядные кабели в вечной попытке понять, какие рабочие, а какие нет. Джисон завис в телефоне, но не читает — просто смотрит в экран, прокручивая одно и то же сообщение от мамы: «сынок, как дела? у нас всё хорошо». — Сплю, — отвечает Джисон. — Под глазами синяки, как у енота. — Мода такая. Минхо бросает в него кабелем. Джисон не уворачивается — пластмассовый наконечник больно щелкает по лбу. — Ай, ебанат. — Будешь говорить, что ты в порядке? Будешь. Я буду бить. — Ты нихуя не добьешься, псих. — Это ты псих. Обычная перепалка. Такая, какая всегда. Но Джисон чувствует — Минхо сдерживается. Не лезет с настоящими вопросами, хотя они уже висят в воздухе пылью, которой дышишь, но не видишь. В дверь стучат. Не так, как обычно — не три раза костяшками, а дробно, весело, почти музыкально. Минхо переглядывается с Джисоном. — Кого это черти принесли? — Открывай, здесь живёшь. Минхо встает, открывает. На пороге стоят двое. Первый — непонятно какого возраста парень с лицом херувима и волосами цвета пшеницы, заправленными за уши. Он улыбается так, будто только что выиграл в лотерею, увидев их дверь. На шее — куча тонких цепочек, в ушах — серьги, в руках — пакет с чипсами. Второй — выше, плечи шире, взгляд спокойный, но цепкий. Темные волосы падают на глаза. Он не улыбается. Он просто стоит на полшага позади первого, как тень, которая выбрала себе хозяина. — Привеееет! — тянет светловолосый. — А мы новенькие! Снизу этажом. Меня Феликс зовут. А это Хёнджин. Он перешагивает порог без приглашения и сразу оказывается внутри, разглядывая комнату с искренним любопытством. — Ого, у вас уютно. У нас пока картонные коробки и драмы. Вы давно тут живёте? Минхо закрывает дверь, кивает в сторону Джисона. — Это Хан. Я — Ли. Слушай, мы вообще-то не ждали гостей. — А мы и не гости! — Феликс наклоняет голову, как птица. — Мы соседи. Соседи должны дружить. Это закон. — Какой закон? — Минхо прищуривается. — Социальный. Феликс переводит взгляд на Джисона и замирает. Смотрит секунду, другую — слишком пристально для первого знакомства. Джисон чувствует себя экспонатом в музее. — А ты красивый, — выдает Феликс. Хёнджин за его спиной молчит. Но веки чуть опускаются — и Джисон понимает, что это не расслабление. Это контроль. — Эм, спасибо, — отвечает Джисон сухо. — Не за что. — Феликс плюхается на диван рядом с ним — так близко, что их бедра почти соприкасаются. Кладёт пакет с чипсами ему на колени. — Будешь? Соленые. — Я не… — Будешь, — уверенно говорит Феликс и открывает пачку сам. Минхо наблюдает за этой сценой с выражением лица «либо я сплю, либо этот псих только что поселился на нашем диване». Хёнджин наконец заходит внутрь и закрывает за собой дверь. Молча садится в кресло в углу — ноги широко, руки на коленях. Поза защитника. — Твой парень молчаливый, — замечает Минхо, обращаясь к Феликсу. — Ага, он стеснительный, — кивает Феликс, жуя чипс. — На самом деле он классный. Просто не любит, когда много слов. — Понятно. Джисон ничего не говорит. Он заметил, как Хёнджин скользнул взглядом по его лицу, потом по рукам, потом по тому, как Джисон сидит — напряженно, сжав челюсть. Этот парень читает комнату быстрее, чем кто-либо из присутствующих. И явно делает выводы. — А чем вы занимаетесь? — спрашивает Феликс. Ему будто плевать на неловкость. Он просто в ней плавает, как утка в воде. — Вы похожи на танцоров. — Угадал, — Минхо садится на подлокотник кресла, рядом с Хёнджином. Тот даже не поворачивает головы. — Мы оба танцуем. — Круто! Я тоже. Хёнджин — тоже. Мы, наверное, будем часто видеться. — Угу, — Минхо не выглядит воодушевленным. Джисон чувствует тепло от бедра Феликса через ткань штанов. Это странное тепло — чужое, настойчивое, не спрашивающее разрешения. Феликс жует чипсы и улыбается так открыто, что становится неудобно подозревать его в чем-то плохом. Но Джисон теперь вообще никому не доверяет. И особенно тем, кто приходит сам. — Джисон, — вдруг произносит Феликс его имя. Имя, которое он услышал только минуту назад, но произносит так, будто уже сто раз звал его. — А почему у тебя глаза грустные? Джисон моргает. — Нормальные у меня глаза. — Нет, — Феликс тянет руку и касается его подбородка — легко, едва ощутимо, поворачивая голову Джисона к свету. — Вот здесь. Тень. Ты, наверное, мало спал из-за Тихого дня? Да? Джисон чувствует, как напрягается Минхо на другом конце комнаты. Как Хёнджин наконец меняет позу — скрещивает ноги, подается чуть вперед. — Не из-за него, — отвечает Джисон, отстраняясь. Феликс не обижается. Только убирает руку и улыбается мягче. — Ладно. Я просто хочу, чтобы ты знал: если захочешь поговорить — я на этаж ниже. Всегда открыто. Хёнджин поднимается. — Лис, пойдем, — голос низкий, спокойный. — Им отдыхать надо. Феликс вздыхает, как ребенок, которого зовут с площадки. — Ну ла-a-адно. Джисон, я завтра зайду? Ты не против? Джисон не против. Но и не за. Он просто кивает, потому что отказать этому лицу невозможно. Феликс встает, делает шаг и — будто вспомнив что-то — возвращается, наклоняется и чмокает Джисона в щеку. Громко, сочно, с абсолютной естественностью. — До завтра! И вылетает в коридор. Хёнджин задерживается на секунду. Смотрит на Джисона долгим, непроницаемым взглядом. Потом на Минхо. И выходит, тихо притворив дверь. Тишина. Минхо смотрит на дверь, потом на Джисона. — Только что, блять, какой-то золотистый ретривер нас поцеловал и ушел. — Угу. — И его парень при этом просто стоял. — Угу. — Джисон. — Что? — У тебя на щеке блеск от его губ. Джисон вытирает щеку рукавом, хотя блеска там нет и быть не могло. Минхо смеется — первый раз за несколько дней. Смеется громко, устало, по-настоящему. — Ебаный день, — выдыхает Минхо. — Ебаные соседи. — Ебаная жизнь, — добавляет Джисон. Но внутри что-то оттаивает. Совсем чуть-чуть. На миллиметр. Потому что Феликс — какой бы странный он ни был — смотрел на него так, будто видит не параноика, а просто уставшего человека. И это опасно. И это приятно. Джисон злится на себя за это «приятно». --- Утром следующего дня Феликс снова стучит в дверь. С коробкой печенья и заявлением: — Я решил, что мы теперь лучшие друзья. — А меня спросить? — поднимает бровь Джисон. — Зачем? Ты же согласишься. Ты выглядишь как человек, которому нужен друг, который не будет задавать вопросы. Джисон смотрит на него. На Хёнджина, который стоит за его спиной с чашкой кофе и читает что-то в телефоне, но явно слышит каждый звук. — Ладно, — говорит Джисон. — Заходи. Феликс заходит. И Джисон еще не знает, что это решение — пустить его — изменит всё. Но скоро узнает.