24 hours

Вернулись они без четверти двенадцать. Джисон к тому моменту уже успел принять душ, переодеться и сделать вид, что последние два часа он просто смотрел ютуб. Минхо сидел рядом с абсолютно непроницаемым лицом — только кончики ушей слегка розовели, когда Феликс с порога заорал: — Мы принесли чикен! Сладкий перец! Вы должны это съесть, иначе я обижусь! — Обижайся, — зевнул Минхо. Но чикен взял. Хёнджин вошёл тихо, как всегда. Снял куртку, повесил на спинку стула. Оглядел комнату. Гостиную. Диван. Пятно на диване, которое Джисон уже затер влажной тряпкой, но не до конца. Взгляд Хёнджина задержался на этом пятне на долю секунды дольше, чем нужно. Джисон почувствовал, как затылок становится горячим. — Вкусно пахнет? — спросил Феликс, открывая коробку. — Пахнет вкусно? Я знаю, что вкусно. Хёнджин, скажи им. — Вкусно, — равнодушно сказал Хёнджин. Но прошёл не к столу, а к дивану. И сел не на своё обычное место в кресле, а рядом с Минхо. Так близко, что их плечи почти касались. Минхо напрягся. Джисон это заметил — по тому, как дёрнулась его челюсть, как он переложил курицу из правой руки в левую, освобождая правую для... чего? Защиты? Или наоборот? — У вас был хороший вечер? — спросил Хёнджин. Голос ровный, почти скучающий. Но глаза — глаза шарили по Минхо, по Джисону, по дивану. — Нормально, — ответил Минхо. — Спали в основном. — Вдвоём? — Я на кресле, — соврал Минхо. — Джисон на диване. — Понятно. Хёнджин взял кусок курицы прямо из коробки, не пользуясь салфеткой. Откусил. Прожевал. И вдруг, не проглатывая до конца, повернулся к Минхо и уткнулся носом ему в шею. Минхо замер. — Ты чем-то другим пахнешь, — сказал Хёнджин, дыша ему в кожу. — Не своим. — Отъебись, — попытался отодвинуться Минхо, но Хёнджин не отпускал. Положил руку ему на поясницу — широкую, тяжёлую — и притянул ближе. — Возбуждение, — спокойно сказал Хёнджин. — Я знаю этот запах. Два часа как прошло, но всё ещё чувствуется. Феликс, который разливал колу по стаканам, замер на секунду. Потом усмехнулся — не зло, а как-то обречённо, что ли. — Хён, не пугай их, — сказал он. — Мы же в гостях. — Я не пугаю. Я констатирую. Хёнджин наконец отстранился, но руку с поясницы Минхо не убрал. Обводил большим пальцем круги через тонкую ткань футболки. Минхо сидел как истукан — ни да, ни нет. То ли не против, то ли просто офигел окончательно. Джисон смотрел на это и чувствовал странное. Не ревность. Не злость. Скорее, любопытство, смешанное с тревогой. Хёнджин никогда не был таким — открыто тактильным, почти навязчивым. Он всегда держался на полшага сзади, наблюдал, контролировал. А сейчас... — Ты сегодня ласковый, — заметил Джисон. Хёнджин перевёл взгляд на него. И улыбнулся — той самой хищной улыбкой, от которой хотелось то ли драться, то ли бежать. — Просто настроение, — сказал он. И вдруг встал, обошёл Минхо и подошёл к Джисону. Не спросил. Не предупредил. Просто наклонился и уткнулся лицом в шею Джисона — туда, где билась сонная артерия. Джисон дёрнулся. Но Хёнджин держал крепко — одной рукой за плечо, другой за затылок. — Тш-ш-ш, — прошептал он в кожу. — Я не кусаюсь. Почти всегда. — Ты чокнутый, — выдавил Джисон. — Знаю. Хёнджин вдохнул — глубоко, шумно, как будто смаковал запах. Потом отстранился и посмотрел Джисону прямо в глаза. — А ты пахнешь как тот, кто сегодня хорошо кончил. Феликс громко закашлялся. — Хён! Блять! Я же просил! — Я ничего не делаю, — спокойно ответил Хёнджин. — Просто нюхаю. Это преступление? — Это странно, — сказал Минхо. — Тебе понравилось, когда я трогал тебя за спину. Не ври. Минхо открыл рот, закрыл. Отвернулся. Джисон понял — Минхо не знает, как реагировать. Потому что Хёнджин прав. И потому что Минхо никогда не умел врать в ситуациях, где замешано тело. Феликс сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Обхватил колени руками. Впервые за всё время он выглядел не милым щенком, а уставшим взрослым. — Извините за него, — сказал Феликс тихо. — У него сегодня обострение. — Чего? — спросил Джисон. Хёнджин ответил за себя сам: — Просто я устал притворяться, что мне не интересно. Вы оба... — он посмотрел на Минхо, потом на Джисона, — ...интересные. Разные. И сегодня в этой комнате пахнет тем, что я люблю. — А ты думал, мы такие тупые, что не заметим? — сказал Минхо. — Нет. Я надеялся, что заметите. Люблю, когда всё открыто. Тишина повисла неловкая, тягучая. Феликс смотрел в пол и крутил в пальцах салфетку. А потом Хёнджин спросил: — Что вы помните про Тихий день? Вопрос упал как камень в стеклянную банку. Громко, резко, разрушительно. Феликс поднял голову так быстро, что хрустнула шея. — Хён, не надо, — сказал он. В голосе появилось что-то твёрдое, почти приказное. — Почему? — Хёнджин не смотрел на него. Только на Джисона и Минхо. По очереди. — Интересно же. Все забывают что-то. А вы двое забыли? Или помните? Минхо нахмурился. — Я не помню, как познакомился с Джисоном. Это отвалилось. — А ты? — Хёнджин повернулся к Джисону. Джисон молчал несколько секунд. Слишком долго. — Я помню, — сказал он наконец. И понял, что сделал ошибку, потому что глаза Хёнджина расширились на долю секунды — и снова сузились. Хищно. Понимающе. — Всё? — переспросил Хёнджин. — Хёнджин, блять, прекрати, — Феликс встал. Подошёл к нему, встал между ним и Джисоном. — Ты обещал. — Я обещал не лезть. Но сейчас ночь. Мы среди своих. Какая разница? — Потому что мы не знаем, среди своих или нет! — голос Феликса сорвался на октаву выше. Он выглядел сейчас не милым — он выглядел испуганным. Настоящий страх, который он прятал под улыбками и объятиями. Джисон смотрел на эту сцену и понимал: они знают. Феликс и Хёнджин знают про Тихий день что-то, чего не знают обычные люди. И они боятся. Не за себя — за него. За Джисона. — Всё в порядке, — сказал Джисон ровно. — Я помню не всё. Кое-что стёрлось. Хёнджин усмехнулся, но спорить не стал. Вместо этого он подошёл к Джисону вплотную, взял его лицо в ладони — большие, горячие, сильные — и поцеловал в лоб. Медленно, почти по-отечески. — Ты плохо врёшь, Хан Джисон, — прошептал он. — Но я не буду давить. Пока. Феликс выдохнул. — Пойдём домой, — сказал он. — Уже поздно. — Я с вами не пойду, — сказал Хёнджин, не отпуская лица Джисона. — Я останусь. — Что? — Минхо вскочил. — Я сказал, останусь. Посплю на коврике. Или с вами в кровати. Мне без разницы. Я хочу быть рядом сегодня. Феликс посмотрел на Хёнджина долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на Джисона. — Он не опасен, — сказал Феликс тихо. — Обещаю. Но если вы хотите, чтобы он ушёл — скажите. Он уйдёт. Джисон думал. Минхо тоже молчал. — Оставайся, — сказал наконец Минхо. — Но на полу. Без касаний. — Договорились, — кивнул Хёнджин. И разжал пальцы на лице Джисона. Феликс ушёл один — что само по себе было странно. Он всегда был привязан к Хёнджину, как тень. Но сегодня он просто поцеловал парня в щеку, кивнул Джисону с Минхо и выскользнул за дверь. Хёнджин лёг на пол, подложив под голову свёрнутую куртку. — Не бойтесь, — сказал он в темноту. — Я просто хочу быть там, где пахнет настоящим. — Что значит «настоящим»? — спросил Джисон. — Тем, кто помнит. Тишина. — Спокойной ночи, — сказал Хёнджин. Джисон не спал долго. Слушал, как Минхо ворочается на диване. Как дышит Хёнджин на полу — ровно, спокойно, как спит хищник, который знает, что проснётся раньше всех. И думал: «Они знают. Они тоже что-то помнят. Или догадываются. Вопрос — что именно». Утром он спросит. Или не спросит. Потому что ответ может быть страшнее тишины.