24 hours

Джисон проснулся от того, что кто-то накрыл его одеялом. Не накинул сверху — а именно накрыл, аккуратно, подоткнув края под бока, как мама в детстве. Он открыл глаза. Хёнджин сидел на корточках рядом с диваном. На лице — никакой хищной улыбки. Никакого напряжения. Обычное лицо парня, который не выспался, но смотрит с какой-то виноватой осторожностью. — Ты дрожал во сне, — сказал Хёнджин тихо. — Я подумал, что замёрз. Джисон сел. Осмотрелся. Минхо ещё спал — свернулся калачиком на другом конце дивана, подсунув ладонь под щеку. Волосы растрепаны, губы приоткрыты. Беззащитный. Такой Минхо никто не видел — только Джисон. И теперь ещё Хёнджин. — Который час? — спросил Джисон хрипло. — Половина восьмого. Феликс придёт через час с завтраком. Сказал, что испечёт блинчики, — Хёнджин усмехнулся краем рта. — Наврал, конечно. Он не умеет печь. Купит в пекарне и скажет, что сам сделал. — Зачем врать? — Чтобы нравиться. Он хочет нравиться тебе. Сильно. Джисон замолчал. Хёнджин всё ещё сидел на корточках, не двигаясь, не пытаясь лезть ближе. Это было странно — после вчерашнего, после того, как он вгрызался взглядом и утыкался носом в шею. — Ты другой сегодня, — сказал Джисон. — Знаю. — Почему? Хёнджин опустил голову. Потёр переносицу — жест усталого человека, который всю ночь не спал и думал. — Потому что вчера я вёл себя как мудак, — сказал он просто. — Феликс мне позвонил в два ночи. Сказал, что если я не возьму себя в руки, он уйдёт к матери на неделю. Джисон поднял бровь. — Он тебя боится? — Нет. Он меня любит. Поэтому и говорит прямо. — Хёнджин поднял глаза. В них не было вызова. Была какая-то тяжёлая, неловкая честность. — Я знаю, что я псих. Я не скрываю. Но вчера я перешёл черту. Вы с Минхо не давали мне права лезть к вам, нюхать, трогать. А я лез. Потому что... Он запнулся. — Потому что что? — спросил Джисон. — Потому что я испугался. Тишина. На кухне зажужжал чайник — кто-то из соседей, не они. Минхо пошевелился во сне, но не проснулся. — Чего ты испугался? — Джисон говорил шёпотом, чтобы не разбудить. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Взял за запястье — не сжимая, просто держа, как держат хрупкую вещь. — Что ты исчезнешь, — сказал он. — Как другие. Как те, кто помнил. Они исчезают, Джисон. Просто перестают выходить на связь. А потом их находят мёртвыми. Или не находят вообще. Кровь отхлынула от лица Джисона. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы с Феликсом... — Хёнджин сжал челюсть, будто слова давались физически тяжело. — Мы тоже всё помним. Джисон замер. Он смотрел на Хёнджина и не верил. Не потому, что тот врал — а потому что слишком долго он был один в этом знании. Слишком долго думал, что он единственный сломанный механизм в мире, который чинят забвением. — С каких пор? — спросил он тихо. — С самого первого Тихого дня. Три года назад. — Три года? — Джисон почти выкрикнул и тут же прикусил язык, покосившись на Минхо. Тот засопел громче, но не проснулся. Хёнджин кивнул. — Первый раз мы потеряли воспоминания о своей семье. Не друг о друге — о родителях. Феликс проснулся и не знал, как зовут его мать. А я... я забыл, что у меня есть младшая сестра. — Господи... — Вот именно. — Хёнджин отпустил его запястье. — Следующий Тихий день забрал наш первый год знакомства. Мы проснулись в одной постели и не помнили, почему мы вместе. Но чувствовали — что-то важное. Остались вместе. По привычке. По телу. Потом уже память возвращалась кусками — не вся, но самое важное. Феликсу пришлось заново учиться меня любить. А я... я просто ждал. Джисон слушал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Поэтому вы переехали в наше общежитие? — Поэтому. Мы искали тех, кто тоже помнит. Нас мало. Очень мало. И большинство молчат — потому что боятся. И правильно делают. — Кого боятся? — Тех, кто стоит за Тихим днём. Хёнджин замолчал, потому что в коридоре послышались шаги. Лёгкие, быстрые — Феликс. Он всегда двигался так, будто опаздывал на собственное счастье. Дверь открылась без стука. Феликс зашёл с пакетом в руках — пахло выпечкой, корицей и ещё чем-то сладким. — Я принёс завтрак! — объявил он и тут же замер, увидев Джисона и Хёнджина сидящими на полу вполоборота друг к другу. — О. Вы уже разговариваете. — Угу, — ответил Хёнджин. — Я сказал ему. Феликс поставил пакет на стол. Медленно подошёл, опустился на колени перед Джисоном и взял его лицо в ладони — мягко, почти невесомо. — Прости нас, — сказал он. — Вчера... Хён перегнул. А я не остановила его вовремя. Мы не хотели тебя пугать. Честно. Джисон смотрел в его глаза — большие, тёплые, с красными прожилками от недосыпа. Феликс тоже не спал. Всю ночь, наверное, держал трубку, уговаривая Хёнджина не ломать дрова. — Не надо извиняться, — сказал Джисон. — Я просто... я думал, что я один такой. — Нет, — Феликс покачал головой. — Ты не один. Мы здесь. Мы тебя не бросим. Минхо завозился на диване. Открыл глаза. Увидел картину: Феликс на коленях перед Джисоном, Хёнджин сидит рядом и смотрит куда-то в стену. — Что за хуйня? — спросил Минхо сонно. — Утро, — ответил Феликс, не оборачиваясь. — Завтрак. Будем есть и разговаривать как нормальные люди. — А мы нормальные? — Нет, — сказал Хёнджин. — Но постараемся. Феликс встал, подал руку Джисону. Тот взял — и позволил себя поднять. — Нам правда жаль, — сказал Феликс ещё раз, уже стоя. — За вчерашнее. За вопросы про Тихий день. За запахи и всё такое. Хён иногда забывает, что не все живут по его правилам. — Я не забываю, — возразил Хёнджин. — Я игнорирую. — Вот поэтому ты мудак. — Знаю. Они смотрели друг на друга так, как смотрят люди, которые прошли через многое и всё ещё выбирают быть вместе. Без розовых соплей. Просто — факт. Джисон перевёл взгляд на Минхо. Тот сидел на диване, натянув одеяло до подбородка, и переваривал информацию. — Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — спросил он. — После завтрака, — сказал Хёнджин. — Без еды я плохо объясняю. — Ты всегда плохо объясняешь. — Тогда помолчишь и послушаешь. Феликс разложил еду на столе. Блинчики оказались на удивление вкусными — мягкими, сдобными, с шоколадной пастой внутри. — Ты сам испёк? — спросил Джисон. Феликс покраснел. Отвёл взгляд. — Нет. Купил в пекарне за углом. — Честный, — усмехнулся Минхо. — Я обещал быть сегодня честным. Мы оба обещали. Хёнджин кивнул. — Мы будем вам рассказывать. Всё, что знаем. О Тихих днях, о тех, кто за ними стоит, о тех, кто исчезает. Но — медленно. Не всё сразу. — Почему медленно? — спросил Джисон. — Потому что, когда узнаёшь всё сразу, — Хёнджин посмотрел на него серьёзно, — хочется умереть. Мы не хотим, чтобы ты хотел умереть. Феликс положил руку на плечо Хёнджина. Сжал. — Мы будем осторожны, — сказал он. — Обещаю. Джисон откусил блинчик. Прожевал. Посмотрел на Минхо — тот всё ещё выглядел потерянным, но уже не таким испуганным. — Придётся тебе тоже многое узнать, — сказал Джисон ему. — Да похуй, — ответил Минхо. — Я не боюсь. — А зря, — тихо сказал Хёнджин. — Но это позже. Они ели почти в тишине. Иногда Феликс тыкал вилкой в сторону Джисона, поднося кусочек блинчика ко рту — «открой, это вкусно». Джисон открывал. И чувствовал, как внутри, поверх холодного страха, начинает расти что-то тёплое. Он не один. Чёрт возьми. Он не один.