24 hours

Суббота началась с того, что Феликс снова постучал в дверь. Три раза. Как раньше. — Кофе! — объявил он, влетая в комнату с двумя стаканами в руках. — И круассаны! Настоящие французские! Ну, может, не совсем французские, но продавец сказал, что из французской муки. Я ему верю. Джисон прищурился. — Ты вчера был странный. — Знаю, — Феликс виновато улыбнулся. — Мы с Хёнджином поссорились. Сильно. Он хотел уйти к себе в комнату неделю побыть одному, а я не хотел. Вот и ходили оба кислые. — Из-за чего поссорились? — Из-за дурацкой херни. — Феликс махнул рукой. — Я хотел завести кота. Он сказал, что котов ненавидит. Я сказал, что он бесчувственный монстр. Он сказал, что я инфантильный. Ну и поехало. — Вы серьёзно поссорились из-за кота? — А ты думал, у нас драмы из-за Тихого дня каждый день? Нет. Мы обычные люди. Ссоримся из-за котиков, забываем купить молоко, спорим, чья очередь мыть посуду. Феликс говорил легко, с прежней интонацией — той самой, где правда мешается с преувеличением. Джисон почти расслабился. Потом пришёл Хёнджин. Кивнул Минхо. Сел в кресло. Открыл телефон. — Ты чего кислый? — спросил Минхо. — Не выспался, — ответил Хёнджин. — Феликс вчера храпел. — Я не храплю! — Храпишь. Как бородавочник. Феликс бросил в него круассан. Хёнджин поймал одной рукой, не глядя. Минхо засмеялся. Джисон тоже улыбнулся — впервые за несколько дней. Нормальный день. Ссора из-за кота. Храп. Обычная бытовая хуйня. «Может, я просто перестарался с паранойей», — подумал Джисон. «Может, они действительно устали и поэтому выглядели странно». Они болтали несколько часов. Феликс показывал смешные видео с собаками. Хёнджин рассказывал, как в детстве пытался собрать велосипед из запчастей и собрал невелосипед. Минхо подкалывал всех подряд. Джисон чувствовал тепло в груди — то самое забытое чувство, когда ты среди своих и тебе не страшно. — Остаётесь на ужин? — спросил Минхо, заглянув в комнату. — Я заказал пиццу. — Остаёмся! — радостно ответил Феликс. — Я не спрашивал тебя. — А я ответил. Минхо закатил глаза и ушёл. Вечер прошёл шумно. Феликс устроил соревнование по поеданию пиццы на скорость, проиграл и обиделся на весь мир. Феликс уснул на плече у Джисона. Хёнджин смотрел на это с нечитаемым выражением лица — не ревниво, а скорее устало-нежно. В одиннадцать Феликс проснулся и потянулся. — Пойдём спать, — сказал он Хёнджину. — Пойдём. Они ушли. Джисон лёг на диван. Минхо — рядом, на полу, на матрасе, который притащил из спальни. — Спокойной ночи, — сказал Минхо. — Угу. Джисон закрыл глаза. Долго ворочался. Мысли лезли, как тараканы: одна за одной, быстрые, противные. «Почему Феликс так быстро уснул? Он вообще никогда не спит до двенадцати». «Почему Хёнджин смотрел на него так странно — не как на парня, а как на... проект?» «Почему, когда я спросил про кота, Феликс отвел глаза?» Джисон сел. Посмотрел на Минхо — тот уже дышал ровно. Он тихо встал. Натянул штаны. Вышел в коридор. Половина двенадцатого. В общаге тихо — только холодильник гудит где-то внизу и ветер бьёт в окна. Джисон спустился на этаж ниже. Подошёл к двери Феликса и Хёнджина. Дверь была приоткрыта. Не закрыта — именно приоткрыта. Словно кто-то забыл её захлопнуть. Джисон замер. Сердце заколотилось где-то у горла. «Не лезь. Это не твоё дело. Иди спать». Но он не ушёл. Очень тихо, стараясь не скрипеть половицами, он придвинулся к щели. Внутри горел свет. Не основной — настольная лампа, которую они брали из гостиной. Джисон видел кусочек комнаты: часть стены, коробки, Хёнджина сидящим на кровати. — ...всё нормально, — говорил Хёнджин. Голос тихий, спокойный, без эмоций. — Он поверил. — Да, но мы чуть не проебались вчера, — ответил Феликс. Но голос был не его. Точнее, его — но другой. Никакой игривости. Никакой тёплой радости. Холодный, чёткий, как лезвие. — Ты слишком резко перебил меня с кино. И про дневники — зачем он их смотреть полез? Мы не должны были показывать. — Он сам попросил. Если бы я отказал, он бы заподозрил сильнее. — И что теперь? — Ничего. Он успокоился. Завтра будет снова нормально. — Ты уверен? — Да. Он хочет верить. Люди всегда хотят верить. Джисон стоял за дверью и не дышал. «Ничего себе, блять», — пронеслось в голове. — Объект стабилен? — спросил Феликс. — Да. Не подозревает ничего. — Хёнджин помолчал. — Кроме одного. — Чего? — Он слишком много смотрит на меня. Словно чувствует фальшь. — Все чувствуют фальшь, когда ты начинаешь актёрствовать. Держи лицо мягче. — У меня мягкое лицо. — У тебя лицо маньяка. Поэтому я веду переговоры, а ты сидишь в углу и сверкаешь глазами. — Распределение ролей, — кивнул Хёнджин. — Я помню. — Завтра пойдёшь с ним гулять. Один. Без меня. Нужно закрепить доверие. — Зачем? Мы и так уже внутри. — Не до конца. Он не рассказал нам, что именно помнит. А это — ключ. — Думаешь, он помнит создателя? — Уверен, — сказал Феликс. В его голосе не было сомнений. — Хан Джисон — не случайный носитель. Он был там. В первый день. Он видел лицо. Джисона трясло. Он не чувствовал холода, не слышал ветра — только собственное сердце, которое колотилось так громко, что, казалось, его услышат за стеной. «Создателя. Он сказал "создателя"». — Ладно, — Хёнджин потянулся. — Спим. Завтра работаем. — Подожди. — Феликс сделал паузу. — А если он всё узнает? — Не узнает. — А если? — Тогда придётся делать так, как мы делали с остальными. Джисон не понял, что значит «как с остальными», но тон Хёнджина был таким, что понял и так. Он отступил от двери. Шаг. Второй. На третьем половица скрипнула. В комнате замолчали. Джисон метнулся вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног. Влетел в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. — Ты чего? — сонно спросил Минхо. — Ничего, — выдохнул Джисон. — Спи. — Ты белый как стена. — Я сказал, спи. Минхо сел. Посмотрел на него. Что-то понял по лицу — потому что встал, подошёл, сел рядом. — Что случилось? Джисон молчал минуту. Две. Потом сказал: — Они не друзья. Они — оперативники. — Кого? — Не знаю. Но они следят за мной. С самого начала. Вся эта хуйня про Тихого дня, про память — это роль. Феликс сказал это слово. «Роль». Минхо выругался. Долго, со вкусом, на корейском и английском одновременно. — Ты уверен? — Я слышал, как они говорили. Про «объект». Про «создателя». Про то, что я был там в первый день. — В первый день чего? — Первого Тихого дня, — Джисон посмотрел на друга. В глазах было что-то, чего Минхо никогда раньше не видел. Страх. Настоящий, животный страх. — Они хотят вытащить из меня воспоминания. А потом... они сказали «как с остальными». — Что значит «как с остальными»? — Я не знаю. Но не хочу узнавать. Они сидели на полу, прижавшись плечами. В тишине слышно было только их дыхание и стук капель в трубах отопления. Снизу не доносилось ни звука. Но Джисон знал — они там. Ждут утра. Ждут, чтобы продолжить игру. Игра, блять.