24 hours

Сознание вернулось не сразу. Сначала — звук. Гулкий, низкий, будто где-то далеко работала огромная машина. Потом — запах. Сырость, железо, чужой пот. И только потом — свет. Красный. Джисон открыл глаза и не понял, где находится. Всё было в оттенках багрового — стены, пол, воздух. Лампы под потолком горели тускло, через красные плафоны, создавая ощущение, что он внутри огромного сердца. Он попытался пошевелиться. Не смог. Руки были подняты над головой, запястья стянуты кожаными ремнями — широкими, мягкими с внутренней стороны, но такими прочными, что при любой попытке дёрнуться они только туже врезались в кожу. Ноги разведены в стороны, лодыжки зафиксированы на металлических дугах, прикрученных к полу. Тело висело почти вертикально, чуть наклонённое вперёд, так что все мышцы спины были напряжены. Стойка. БДСМ-стойка для связывания. Джисон видел такие в порно и никогда не думал, что окажется на одной. — Очнулся, — голос пришёл из красного полумрака. Хёнджин. Он сидел в углу на чёрном кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Обычная одежда — чёрная футболка, серые штаны — но выглядел иначе. Не так, как в общежитии. Там он был тенью. Здесь — центром. Глаза блестели в красном свете, губы чуть приоткрыты. На коленях у него лежал поднос. Джисон не видел, что там, и не хотел видеть. — Тварь, — выдохнул Джисон. Голос сел, горло саднило — то ли от криков, которых он не помнил, то ли от чего-то, чем его усыпляли. — Привет, — Хёнджин улыбнулся. Не хищно, как раньше, а почти расслабленно. Довольно. — Хорошо поспал? Ты долго вырубался. Я уж думал, переборщил с дозой. — Где Феликс? — Не пришёл, — Хёнджин пожал плечами. — Ему не нравится эта часть. Он больше по общению, по планированию. А я — по исполнению. Разделение труда, помнишь? Он встал. Подошёл медленно, не спеша. Обошёл стойку кругом, рассматривая Джисона, как рассматривают сломанную, но интересную вещь. — Я ненавижу тебя, — сказал Джисон. Но голос дрогнул. Не от страха — от бешенства. От унижения. — Вы оба. Вы играли со мной. С Минхо. Ты целовал меня в лоб, ты говорил, что мы одинаковые, а сам... — А сам я следил за тобой, да, — Хёнджин остановился напротив. Наклонил голову. — И что? Ты бы согласился сотрудничать, если бы мы пришли и сказали правду? «Привет, мы знаем, что ты помнишь всё. Расскажи нам. А если нет — мы тебя свяжем и вытащим это силой»? Нет. Ты бы послал нас на хер. Или сбежал. Поэтому — игра. — Игра? — Джисон дёрнулся, и ремни больно впились в запястья. — Ты называешь это игрой? Ты спал на полу в моей комнате. Ты просил остаться. Это была ложь. — Всё было ложью, — спокойно сказал Хёнджин. — Ты думал, Феликсу правда нравится с тобой обниматься? Он терпел. Ему неприятна чужая тактильность. Но ты повелся. Милый парнишка, который лезет с ласками — кто же откажется? Джисон стиснул зубы. Значит, вот так. Каждый раз, когда Феликс утыкался носом ему в шею, когда засыпал на коленях, когда говорил «ты мой лучший друг» — это была операция. Рассчитанная на жалость. На доверие. — А ты? — спросил Джисон. — Что было твоей ролью? — Моей? — Хёнджин провёл пальцем по его ключице — медленно, почти нежно. Джисон дёрнулся, но не мог отодвинуться. — Моей было пугать тебя ровно настолько, чтобы ты расслабился на фоне Феликса. Контраст. Рядом с монстром золотистый ретривер кажется безопасным. Старая техника. — Гениально, — прошипел Джисон. — Спасибо. Хёнджин отошёл к подносу. Взял что-то. Вернулся. В руке у него был небольшой вибратор — чёрный, силиконовый, с пультом в форме брелока. — Что ты делаешь? — Джисон сглотнул. — Развлекаюсь, — ответил Хёнджин, сжимая вибратор в кулаке. — Ты же знаешь, я люблю смотреть. И трогать. Я говорил. Ты просто думал, что я шучу. — Ты псих. — Ага. Но ты сейчас не в том положении, чтобы оскорблять меня, Джисон-а. Хёнджин нажал кнопку. Вибратор зажужжал тихо, почти утробно. Он провёл им по животу Джисона — через тонкую футболку, в которой Джисон проснулся. Медленно. Сверху вниз. К поясу штанов. — Не надо, — Джисон дёрнулся сильнее, но стойка держала мёртво. Лодыжки не двигались. Запястья были выше головы — он не мог даже ударить ногой. — Не надо — это скучно, — сказал Хёнджин. — А я не люблю скуку. Он опустил вибратор ниже. Надавил на промежность через ткань штанов. Джисон не был возбуждён — наоборот, от страха и злости всё сжалось в комок. Но вибрация делала своё дело. Тело откликалось против воли. — Прекрати, — голос сорвался. Уже не злой — умоляющий. Он ненавидел себя за эту интонацию. — Нет, — Хёнджин улыбнулся. Красиво. Широко. Как улыбаются, когда получают то, что хотели. — Я обещал себе этот момент. С того самого дня, как увидел тебя в кофейне. Ты сидел, пил американо, и смотрел в окно таким потерянным... Я захотел тебя сломать. — Тебе не дадут, — выдохнул Джисон. — Минхо найдёт меня. — Минхо спит, — спокойно сказал Хёнджин. — Я подмешал ему в пиво снотворного. Он проснётся завтра днём. А к тому времени мы уже закончим. — Что значит «закончим»? Хёнджин выключил вибратор. Отложил в сторону. Взял с подноса шприц — маленький, с прозрачной жидкостью внутри. — Это не наркотики, — сказал он, увидев расширившиеся глаза Джисона. — Это сыворотка правды. Ну, почти. Она не заставляет говорить правду, а открывает доступ к воспоминаниям. Ты начнёшь видеть то, что помнишь, как наяву. А я буду смотреть. — Ты хочешь украсть мои воспоминания? — Хочу их скопировать. Это разные вещи. Ты останешься при своих, не бойся. Просто мы узнаем то, что нам нужно. — Кто такие «мы»? Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Красный свет делал его лицо инопланетным — красивым и жутким одновременно. — Это неважно, — сказал он наконец. — Важно то, что мы устали ждать. Ты единственный, кто помнит лицо. Лицо того, кто создал Тихие дни. Ты видел его в самую первую вспышку. А мы не видели. Нам нужно его имя. — Пошёл на хер. — Буду, — кивнул Хёнджин. — Но сначала — ты. Он подошёл ближе. Взял Джисона за подбородок, сжал пальцами, заставляя смотреть в глаза. — Ты сейчас кричи. Плачь. Злишься. Это нормально. Я не против. Но это не поможет. Я сделаю то, зачем пришёл. А потом... ну, потом решим, что с тобой делать. — Убьёшь? — Не хотелось бы, — Хёнджин наклонил голову, как будто реально задумался. — Ты красивый. Я бы хотел оставить тебя себе. Как домашнее животное, которое помнит всё и никому не может рассказать. — Ты больной ублюдок. — Слышал уже. Лучше скажи что-то новое. Хёнджин достал из кармана маленькие ножницы — закруглённые, медицинские. Одним движением разрезал футболку Джисона сверху донизу. Ткань упала в стороны, открывая грудь, живот, ключицы. — Красивый, — повторил Хёнджин. Провёл ладонью по груди, надавил на сосок — резко, больно. Джисон стиснул зубы, но не закричал. Не доставит удовольствия. — Молчишь? — Хёнджин нажал сильнее, почти отрывая. — Молодец. Я люблю, когда сопротивляются. Он отошёл. Взял с подноса зажигалку. Щёлкнул. Маленький синий язычок пламени осветил его лицо снизу. — Не бойся, это не для тебя, — сказал он, заметив, как Джисон напрягся. — Пока. Он поднёс зажигалку к своей руке — и пропустил пламя над открытой ладонью. Раз, другой. Не обжигаясь. — Теперь твоя очередь, — улыбнулся Хёнджин. — Пошутим немного? А потом — укол. А потом — правда. Джисон смотрел на пламя и понимал: выхода нет. Комната глубоко под землёй. Стены из бетона. Одна дверь, за которой наверняка замок, который не открыть голыми руками. Никто не придёт. Он был один. С хищником в человечьей шкуре. — Делай что хочешь, — сказал Джисон тихо. — Но знай: я не прощу. Никогда. Если я выживу — я уничтожу тебя. И Феликса. Обещаю. — О, — Хёнджин расплылся в улыбке. — Это уже интересно. Я люблю, когда мне угрожают. Это делает развязку слаще. Он подошёл. Взял шприц. Пальцами другой руки нащупал вену на шее Джисона — тонкую, синюю под кожей. — Не дёргайся, будет больно. Игла вошла. Джисон закричал. Но крик утонул в красном свете и бетонных стенах. Никто не услышал.