24 hours

Укол вошёл в шею — резко, холодно, как укус змеи. Джисон успел почувствовать, как жидкость растекается под кожей, обжигая вены изнутри. На секунду ему показалось, что сейчас будет больно — по-настоящему, ослепительно больно, как от удара током. Но вместо боли пришла пустота. Мышцы расслабились сами собой — он не контролировал этот процесс. Пальцы разжались. Голова упала на грудь. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые пластины. — Тихо-тихо, — услышал он голос Хёнджина, приглушённый, будто через воду. — Не борись. Просто поспи немного. Джисон хотел сказать «пошёл на хер», но язык не слушался. Вместо слов из горла вырвался только слабый выдох. Красный свет поплыл, размазываясь в пятна. Цвета смешались — багровый, чёрный, снова багровый. Потом всё исчезло. --- Он пришёл в себя от холода. Не от звука, не от боли — именно от холода. Воздух в подвале был ледяным, и этот холод касался каждой клетки тела. Потому что на нём больше ничего не было. Джисон открыл глаза и увидел себя. Голый. Совсем. Ни футболки, ни штанов, ни белья. Только кожа, ремни и холодный металл стоек, касающийся бёдер и спины. — О, очнулся, — раздалось справа. Хёнджин сидел в том же кресле, но теперь ближе — метрах в двух. В руке у него был бокал с чем-то тёмным — вино или сок, не разобрать в красном свете. Он выглядел расслабленным. Домашним. Как будто они не в подвале пыток, а в гостиной за просмотром фильма. — Ты снял с меня одежду, — голос Джисона прозвучал хрипло, чужеродно. Язык всё ещё плохо слушался. — Пришлось, — кивнул Хёнджин. — Ты вспотел, пока был в отключке. Я не хотел, чтобы ты замёрз в мокрой ткани. Это же негуманно. — Негуманно? — Джисон дёрнулся и тут же пожалел — ремни врезались в кожу, а холодные металлические дуги обожгли внутреннюю сторону бёдер. — Ты связал меня голым, ты влил в меня хер пойми что, и ты говоришь про гуманность? — Я забочусь о твоём комфорте, — Хёнджин сделал глоток из бокала. — В пределах разумного. Он поставил бокал на пол, встал и подошёл ближе. Остановился в полуметре — достаточно близко, чтобы Джисон чувствовал тепло его тела, но недостаточно, чтобы достать ногой. — Ты красивее, чем я думал, — сказал Хёнджин, оглядывая его с ног до головы. Без стеснения. Как рассматривают картину в музее. — Я представлял тебя голым несколько раз. Но реальность... реальность лучше. — Заткнись. — Рисунок тела. Худой, но не тощий. Мышцы есть, но не перекачанные. И эти шрамы... — он провёл пальцем по старому рубцу на ребре Джисона — едва заметному, белому, оставшемуся после детской операции. — Откуда это? — Не твоё дело. — Всё, что на тебе — теперь моё дело, — спокойно сказал Хёнджин. — Хотя бы на ближайшие несколько часов. Он обошёл стойку сзади. Джисон не мог повернуть голову — ремни на шее (когда он их только надел?!) фиксировали её в одном положении. Он видел только то, что прямо перед ним: бетонную стену, красную лампу, тень Хёнджина, которая двигалась за спиной. — Я слышал, как ты дышишь, — сказал Хёнджин ему в затылок. — Пока ты был без сознания, ты дышал часто-часто, как загнанный зверь. А потом замедлялся. Я сидел и слушал твоё дыхание. Считал вдохи. Это было... успокаивающе. — Ты больной. — Да. Это мы уже выяснили. — Хёнджин вернулся в поле зрения. Встал напротив, уперев руки в подлокотники стойки, нависая над Джисоном. — Скажи мне, Хан Джисон. Ты боишься? Джисон посмотрел ему в глаза. Красный свет делал зрачки Хёнджина почти чёрными — бездонными, пустыми кратерами. В них не было ничего человеческого. Только любопытство. Холодное, ненасытное. — Я боюсь только одного, — ответил Джисон. — Что я не смогу отомстить. Хёнджин улыбнулся. Медленно, смакуя, облизнув губы кончиком языка. — Отомстишь. Обязательно. Если выживешь. Он отступил на шаг. Подошёл к столу — раньше Джисон не замечал его, но в углу действительно стоял длинный металлический стол, накрытый чёрной тканью. Хёнджин сдёрнул ткань одним движением. Джисон увидел инструменты. Их было много. Некоторые он узнавал — кляпы, плётки, зажимы с цепочками. Другие были незнакомыми — странной формы металлические предметы, назначение которых он предпочитал не угадывать. В красном свете они казались окровавленными. — Теперь у нас есть время, — сказал Хёнджин, беря в руки одну из плёток — короткую, с кожаными хвостами, на конце которой болтались маленькие металлические шарики. — Сыворотка подействует через полчаса. А пока... я обещал себе, что развлекусь. Мы ведь так и не закончили то, что начали в прошлый раз. Помнишь? Я трогал тебя. А ты стонал. — Я не стонал. — Стонал. Может, не вслух. Но твоё тело — да. Твоё тело меня помнит. — У меня нет выбора? — спросил Джисон. Голос не дрожал. Злость перекрывала страх. Но холод пробирал до костей. — Нет, — ответил Хёнджин. — Но ты можешь кричать. Мне нравится, когда кричат. Он взмахнул плёткой — не сильно, пробуя вес. Кожаные хвосты свистнули в воздухе, металлические шарики глухо звякнули друг о друга. Джисон сжал кулаки. Ремни на запястьях заскрипели. Ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал — только холод и пульсирующую злость где-то в груди. «Не сломаюсь, — подумал он. — Не дам ему удовольствия. Сколько бы это ни длилось. Пусть делает что хочет. Я буду молчать». Хёнджин занёс руку для первого удара. Замер на секунду, любуясь позой Джисона — напряжённые мышцы, сжатые челюсти, взгляд, полный ненависти. — Знаешь, — сказал он, опуская плётку. — Пожалуй, начну без неё. Хочу насладиться процессом. Он подошёл вплотную. Положил ладони на голые бёдра Джисона — широкие, горячие, обжигающие ледяную кожу. — Ты дрожишь, — прошептал Хёнджин, проводя пальцами вверх, к паху. — Это от холода или от меня? — От отвращения. — Врёшь. Хёнджин сжал его член — мягко, почти нежно, просто положив ладонь сверху. Джисон дёрнулся, но ремни держали мёртво. Он не мог отодвинуться, не мог ударить, не мог даже отвернуться. — Не трогай меня. — Не могу, — Хёнджин начал медленно двигать рукой. Без смазки, сухо, почти грубо. — Ты слишком красивый в этой позе. Голый. Беспомощный. Злой. Это моё самое большое возбуждение — злость в красивых глазах. Джисон не отвечал. Смотрел в стену. Сжимал зубы так, что хрустела челюсть. Тело предавало его. Холод исчез, сменившись жаром. Кровь приливала туда, куда не должна была приливать. Он чувствовал, как член твердеет под пальцами Хёнджина, и ненавидел себя за это. — Вот, — удовлетворённо сказал Хёнджин. — Уже лучше. А говорил, что тебе противно. — Это рефлекс, — выдавил Джисон. — Не я. — Какая разница? Главное — результат. Хёнджин убрал руку. Отошёл к столу. Взял что-то маленькое, чёрное, с пультом. Вибратор. Тот самый, что был в прошлый раз. — Помнишь? — спросил он, включая его. Тихий жужжащий звук наполнил подвал. — Ты тогда сказал «не надо». А потом хотел «ещё». — Я не хотел. — Твоё тело хотело. А теперь... Он опустился на колени перед Джисоном. Развёл его ноги шире — насколько позволяли дуги. Приложил вибратор к внутренней стороне бедра, провёл вверх, к яйцам, потом к члену. Джисон зашипел сквозь зубы. — Видишь? — Хёнджин смотрел снизу вверх, — Ты чувствуешь. Даже сейчас, когда ненавидишь меня, ты чувствуешь. — Я чувствую отвращение. — Назови это как хочешь. Но твой член твёрдый. И это факт. Хёнджин включил вибратор на полную мощность. Прижал к головке. Джисон выгнулся в ремнях — не от удовольствия, от перегрузки, от того, что тело не выдерживало такого натиска. — Кричи, — прошептал Хёнджин. — Я хочу услышать. — Пошёл... на хер... — Не то. Он опустил вибратор ниже, к анусу. Коснулся — легко, едва ощутимо, только намекая. Джисон закричал. Не от боли — от унижения. От того, что его тело откликалось. От того, что где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, ему было... не больно. И это было хуже всего. Хёнджин улыбнулся. Выключил вибратор. Встал. — Теперь я готов, — сказал он. — А ты? Он взял шприц — второй, с мутноватой жидкостью. — Это усилитель, — пояснил он, подходя к Джисону. — Воспоминания придут быстрее. И ярче. Возможно, слишком ярко для твоей психики. Но мне нужно увидеть. Ты же хочешь, чтобы я наконец узнал правду? — Я хочу, чтобы ты сдох. — Возможно. Но сначала — воспоминания. Хёнджин вонзил иглу Джисону в бедро — туда, где кожа тоньше всего, где боль резче. Джисон закричал — не выдержал, сорвался. Крик отразился от бетонных стен и вернулся обратно, многократно усиленный, прокатился по пустому подвалу и затих где-то в темноте. Никто не услышал. Хёнджин стоял над ним, смотрел, как пульсирует вена на шее, как зрачки Джисона расширяются, заполняя почти всю радужку. — Покажи мне, — прошептал он, беря лицо Джисона в ладони. — Покажи мне его лицо. И тогда, возможно, я буду с тобой помягче. Мир поплыл — красный, чёрный, белый, снова красный. Воспоминания нахлынули не волной — цунами. Они ломали его, как сухую ветку. Джисон увидел то, что было три года назад. В первый Тихий день. Увидел лицо. А потом провалился в темноту. Хёнджин не убирал рук. Смотрел в расширенные зрачки, ловил каждую микросудорогу на лице Джисона, каждый шёпот, срывающийся с губ. — Давай, — сказал он тихо. — Покажи мне. Подвал молчал. Красный свет дрожал на стенах. И никто не пришёл.