Тишина сквозь боль.
9 мая 2026 г., 20:16
Воспоминания накатывали волнами — одна за другой, без передышки.
Джисон видел их как наяву: лица, голоса, свет. Тот коридор. Те люди в белых халатах, бегущие куда-то. И в центре — ОН. Тот, кто стоял у истоков. Человек с холодными глазами и голосом, от которого хотелось заткнуть уши.
— Говори! — голос Хёнджина прорвался сквозь видения, грубый, нетерпеливый. — Ты видишь его! Я знаю, что видишь! Назови имя!
Джисон открыл рот. Не для того, чтобы ответить. Чтобы вдохнуть — потому что воздух закончился, будто кто-то перекрыл кислород.
Он промолчал.
Не потому, что не мог говорить. Мог. Слова вертелись на языке, готовые сорваться. Имя. Одно имя. Тот, кто начал Тихие дни. Тот, чьё лицо выжжено в памяти Джисона огнём.
Но он не сказал.
— ЧТО ТЫ МОЛЧИШЬ?! — Хёнджин схватил его за подбородок, сжал пальцами так, что захрустели кости. — Я влил в тебя дерьма на полторы тысячи долларов! Ты должен сейчас говорить без остановки!
Джисон посмотрел на него. В глазах стояла пелена — от слёз, от напряжения, от химии, которая жгла вены. Но в них же горело что-то ещё.
Упрямство. Чистое, белое, раскалённое упрямство.
«Не скажу», — подумал он. «Пусть сдохнет. Пусть режет меня на куски. Не скажу».
— Засранец, — выдохнул Хёнджин, отпуская его лицо. Отошёл к столу. Схватил что-то металлическое, бросил обратно — звук удара разнёсся по подвалу.
Он был зол. По-настоящему. Не притворно, не для устрашения — бешенство пульсировало в его скулах, в дрожащих пальцах, в том, как он дышал — часто, поверхностно, как зверь перед атакой.
— Думаешь, ты сильный? — спросил он, поворачиваясь. — Думаешь, молчание — это сила? Нет, Джисон. Молчание — это когда тебе нечего сказать. А у тебя есть что. Ты просто меня ненавидишь настолько, что готов терпеть боль, лишь бы не доставить мне удовольствие.
— Умный, — прохрипел Джисон.
— Я знаю.
Хёнджин подошёл к нему снова. Медленно, пружинисто, как хищник, который сменил тактику. Взгляд изменился — вместо нетерпения в нём появилось что-то липкое, вязкое. Предвкушение.
— Ты не хочешь говорить, потому что контролируешь себя, — сказал он. — Значит, я должен лишить тебя контроля.
Он взял со стола тюбик смазки — большой, почти наполовину использованный. Выдавил на пальцы щедро, с излишком.
— Что ты делаешь? — Джисон напрягся. Всё тело стало твёрдым, как доска.
— То, что должен был сделать в первый раз, — ответил Хёнджин. — Трахнуть тебя так, чтобы ты забыл, как тебя зовут. А потом спросить снова. И ты ответишь. Потому что у тебя не останется сил врать.
— Да пошёл ты.
— Иду.
Хёнджин встал за спиной Джисона. Тот не видел его, но слышал — как расстегивается ширинка, как рвётся упаковка презерватива. Звуки были невыносимо громкими в бетонной тишине.
А потом он почувствовал пальцы. Смазанные, холодные, скользкие. Они касались ануса — сначала легонько, круговыми движениями, будто просили разрешения. Джисон сжался инстинктивно.
— Расслабься, — голос Хёнджина прозвучал прямо у уха. — Чем сильнее сожмёшься, тем больнее будет.
— Хочу, чтобы было больно.
— Получишь.
Первый палец вошёл резко, без подготовки. Джисон зашипел, вцепившись пальцами в ремни. Хёнджин не двигался — дал ему привыкнуть. Не из жалости. Из расчёта.
— Хороший мальчик, — сказал он. — Терпишь. Молчишь. Я люблю таких.
Второй палец. Растяжение — быстрое, грубое, почти рвущее. Джисон закусил губу до крови. Металлический привкус заполнил рот.
— Не надо кричать? — спросил Хёнджин, раздвигая пальцы внутри. — Не надо. Терпи. Ты же хотел боли, Хан Джисон? Вот тебе боль.
Третий палец вошёл одновременно со вторым — слишком много, слишком широко. Джисон выгнулся в ремнях, и его горло издало звук, похожий на всхлип. Не крик. Всхлип. Звериный, униженный.
— О, — Хёнджин остановился. — Это было красиво. Сделай ещё раз.
— Пошёл... в. жопу, — выдохнул Джисон раздельно, по слогам.
— Я как раз туда иду.
Хёнджин убрал пальцы. На секунду стало пусто, холодно. А потом — горячее, толстое, чужое. Член вошёл одним движением, от начала до конца.
Джисон заорал.
Не сдержался. Голос сорвался на высокой ноте, отразился от стен и вернулся обратно, многократно усиленный. Он чувствовал, как что-то рвётся внутри — не физически, нет. Смазки было достаточно. Рвалось что-то другое. Достоинство. Гордость. Иллюзия, что он может это контролировать.
— Да, — прошептал Хёнджин, начиная двигаться. Грубо. Глубоко. Жестоко. — Вот так. Кричи. Давай.
Он вбивался в него без ритма — рывками, каждый раз слишком глубоко, каждый раз заставляя Джисона сжиматься и разжиматься в такт. Одна рука держала его за бедро, другая обхватила член Джисона — тот давно уже был твёрдым, предательски реагируя на насилие.
— Видишь? — Хёнджин сжал его член, провёл большим пальцем по головке. — Даже сейчас, когда я тебя насилую, твоё тело хочет. Потому что ты — шлюха. Красивая, упрямая шлюха, которая кончит на члене своего врага.
— Не... кончу... — выдавил Джисон.
— Кончишь.
Хёнджин ускорился. Каждый толчок сопровождался глухим звуком удара тела о тело. Пот стекал по лицу Джисона, смешиваясь со слезами, которые он не замечал. Красный свет делал всё похожим на сцену из кошмара — бесконечного, липкого, без выхода.
— Назови имя, — потребовал Хёнджин, тяжело дыша. — Скажи, кого ты видел. И я, возможно, кончу быстрее.
— Нет.
— Упрямый.
Хёнджин замер на секунду. Вышел почти полностью — и вошёл снова, резче, чем раньше. Одновременно он вжал ноготь в уздечку члена Джисона — боль ослепила, смешавшись с чем-то ещё, тёмным и запретным.
Джисон закричал снова.
И в этом крике Хёнджин услышал то, чего ждал — начало слома. Не наступило ещё, но трещина пошла.
— Ещё немного, — прошептал он, облизывая солёное ухо Джисона. — Ещё немного, и ты сам попросишь меня спросить.
Он двигался снова. Дольше. Жёстче. Иногда останавливаясь, чтобы покрутить бёдрами внутри, надавить на простату, заставить Джисона вздрагивать и стонать.
Джисон молчал.
Сквозь боль, сквозь унижение, сквозь предательские сигналы тела, которое требовало разрядки — он молчал. Смотрел в красную стену и считал вдохи. Один. Два. Три. Не думать о том, что внутри. Не думать о том, кто сзади. Просто дышать.
— Ты... невыносим, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, что сам близок к грани. Он остановился, вышел — резко, неаккуратно. Презерватив снял, завязал, бросил в угол.
Тело Джисона трясло в крупной дрожи. Не от холода — от перенапряжения.
Хёнджин встал перед ним. Посмотрел в лицо — мокрое, покрасневшее, с разбитой губой и воспалёнными глазами.
— Я не закончил, — сказал он. — Это была только разминка.
Он подошёл к столу. Взял плётку — ту самую, с металлическими шариками. Взял зажимы с цепочкой — маленькие аллигаторы, которые сжимаются до боли.
— Ты будешь говорить, Хан Джисон. — Голос Хёнджина был спокойным, почти ласковым. — Может, не сейчас. Но до утра далеко. А кричать ты умеешь. Я уже слышал.
Он щёлкнул плёткой по воздуху. Металлические шарики звякнули.
Джисон закрыл глаза.
«Не сломаюсь, — повторил он про себя, как молитву. — Не сломаюсь. Не сломаюсь».
Но трещина внутри становилась всё шире.
