24 hours

Сознание возвращалось кусками — как осколки зеркала, которые пытаются сложиться в целую картину, но никак не могут. Сначала — запах. Антисептик. Йод, спирт, что-то ещё медицинское, резкое, бьющее в нос. Потом — звук. Тихий, ритмичный, похожий на шорох ваты о кожу. Потом — боль. Не та, всеобъемлющая, что была вчера. Ноющая, тянущая, которая просыпается вместе с телом, напоминая о каждом ударе, каждом разрезе, каждой минуте унижения. Джисон открыл глаза. Красный свет. Всё тот же. Бетонные стены. Стойка. Ремни. Голый, привязанный, застывший в той же позе, в которой его оставили. Но рядом кто-то был. Феликс. Он сидел на низком табурете, наклонившись к Джисону. В руках у него была вата и пузырёк с зелёной жидкостью — перекись или что-то подобное. Аккуратными, привычными движениями он обрабатывал раны на груди Джисона — те, что оставил кабель. Синие глубокие борозды, которые уже начали подсыхать по краям, но в середине всё ещё сочились сукровицей. — Ты проснулся, — сказал Феликс. Не вопрос. Констатация. Джисон смотрел на него. На эти светлые волосы, заправленные за уши. На серьги, качающиеся при каждом движении. На лицо, которое когда-то называл «милым». Сейчас на этом лице не было ни улыбки, ни тепла, ни заботы. Спокойная, деловая сосредоточенность. Как у медсестры, которая перевязывает сотого пациента за смену — без эмоций, без участия, чистая механика. — Ты обрабатываешь мои раны, — голос Джисона был чужим — хриплым, сломанным, как старое радио. — Да, — Феликс взял новую вату, смочил в антисептике. — Хён перестарался. Если не обработать, начнётся заражение. Ты нам нужен живым. — Кому «нам»? Феликс не ответил. Просто продолжил водить ватой по красным полосам на рёбрах. Щипало невыносимо — он не старался быть нежным. Каждое движение было сухим, быстрым, без пауз на привыкание. Джисон шипел сквозь зубы, но Феликс не замедлялся. — Ты мог бы быть чуть аккуратнее, — сказал Джисон. — Мог бы, — согласился Феликс. — Но не вижу смысла. Тебе всё равно больно. Разница только в градусах. — Ты ... ты же был моим другом. Феликс поднял глаза. Впервые за всё время. Смотрел прямо, без стеснения, без того привычного тепла, которое раньше лилось из него фонтаном. — Я был твоим другом? — переспросил он. В голосе не было насмешки. Только усталая ровность. — Я не был твоим другом, Джисон. Я играл роль друга. Потому что это был единственный способ подобраться к тебе достаточно близко. — Зачем? — Ты знаешь зачем. — Расскажи, — попросил Джисон. В голосе не было требования — только тупая, выжженная боль просьба. — Я хочу услышать это от тебя. Своими словами. Феликс отложил вату. Взял другой пузырёк — с мазью, белой, густой. Начал втирать её в раны, теперь уже мягче. Но не потому, что стал добрее — просто эта мазь требовала аккуратного нанесения. — Ты помнишь всё, — сказал он, не глядя на Джисона. — Абсолютно всё. Начиная с самого первого Тихого дня. Ты редчайший экземпляр. Обычно люди теряют хотя бы что-то. А ты — нет. И нам нужно знать, что именно ты видела во время первой вспышки. Того, кто это запустил. Его имя. Лицо. Место. — Кому «нам»? Феликс промолчал. Сосредоточенно втирал мазь. — Почему ты молчишь? — Джисон дёрнулся, и ремни снова впились в запястья. — Кто вас нанял? Какая-то корпорация? Правительство? Секта? — Неважно. — Для меня важно! Феликс остановился. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В жёлтом свете красных ламп его глаза казались почти чёрными. — Тебе не станет легче, если ты узнаешь, — сказал он. — Только страшнее. Поэтому — неважно. — Ты боишься, что я сломаюсь? — усмехнулся Джисон, и усмешка вышла кривой — губа треснула и снова пошла кровью. — Ты уже сломан, — спокойно ответил Феликс. — Вопрос только в том, расскажешь ли ты нам имя до того, как превратишься в овощ. — Хёнджин меня не сломал. — Хёнджин — животное. Он делает больно телу. А я... — Феликс наклонился ближе, так близко, что Джисон чувствовал его дыхание — мятное, свежее, такое обычное. — Я умею делать больно по-другому. Он провёл пальцем по щеке Джисона — нежно, почти ласково. Тем же движением, каким гладил его раньше, когда они смотрели фильмы. Когда Феликс засыпал у него на коленях. — Ты ведь правда думал, что я твой друг? — спросил Феликс. — На что-то надеялся? Может, даже чуть-чуть влюбился? Джисон не ответил. Но Феликс и так знал. — Зря, — сказал он, убирая руку. — Я не умею дружить. Я умею только делать вид. Он вернулся к обработке ран. Теперь — спина. Джисон чувствовал его пальцы на лопатках, на пояснице, ниже. Холодные пальцы, которые не дрожали. Которые делали только то, что нужно, и ни движения лишнего. — Ты мог бы меня освободить, — сказал Джисон тихо. — Прямо сейчас. Мы бы ушли. Вместе. Я не рассказал бы никому. Феликс замер. На секунду. Потом продолжил. — И куда бы мы пошли? — Неважно. В любое место. Лишь бы не здесь. — А Хёнджин? — Хёнджина убьют твои люди, — Джисон говорил быстро, почти шёпотом, чувствуя, что это — последний шанс. — Или полиция. Или я сам. Неважно. Важно, что ты будешь в безопасности. Со мной. Феликс закончил со спиной. Отложил мазь. Сел обратно на табурет, сложив руки на коленях. — Ты думаешь, я не пробовал? — спросил он. — Сбегать. Освобождать пленников. Делать добрые дела? — Он покачал головой. — Я пробовал. Несколько раз. С другими «носителями», как мы вас называем. И каждый раз... — он замялся, подбирая слова. — Каждый раз Хёнджин находил меня. И убивал их. Прямо на моих глазах. А потом делал так, что я сам просил вернуться. — Что значит «делал так»? — Ты не хочешь знать, — сказал Феликс. И впервые за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то живое. Не страх. Усталость. Бесконечная, выжженная усталость человека, который слишком много видел и слишком многое не может изменить. — Ты в порядке? — спросил Джисон. И сам удивился этому вопросу. Феликс усмехнулся. Первая эмоция за всё время — и это была горькая, кривая усмешка. — Нет, — сказал он. — Но у меня нет выбора. Как и у тебя. Он встал. Убрал пузырьки и вату в чёрную сумку, которую Джисон не заметил раньше. — Я приду завтра, — сказал Феликс. — И послезавтра. Пока раны не заживут. Хёнджин будет тебя пытать дальше. Я не могу это остановить. Но я могу сделать так, чтобы ты не умер от заражения. — Великодушно, — выплюнул Джисон. — Нет. Просто рационально. Феликс направился к двери. Джисон смотрел ему в спину. Светлые волосы, тонкая шея, лёгкая походка. Тот самый Феликс, который обнимал его, целовал в щёку, называл лучшим другом. Мразь. Такая же мразь, как Хёнджин. Просто другой инструмент. — Феликс, — окликнул Джисон. Тот обернулся. — Ты говорил, что не умеешь дружить. — Джисон сглотнул, язык прилипал к нёбу. — А я не умею ненавидеть. Но ради тебя и Хёнджина я научусь. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — один раз, коротко, как будто принимая к сведению. — Учись, — сказал он. — Пригодится. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Джисон остался один. Он смотрел на красную лампу и пытался понять, что чувствует. Ненависть — да. Боль — да. Но ещё — что-то другое. Глубокое, липкое, похожее на разочарование. Он и правда надеялся. На дружбу. На то, что Феликс — не такой, как Хёнджин. Что где-то под этой маской милого парня есть настоящий человек. Но человека не было. Был инструмент. Красивая, блестящая, смертельно опасная игрушка в чужих руках. Джисон закрыл глаза. Больше он ни на что не надеялся. Только на месть.