24 hours

Джисон не помнил, когда отключился. Красный свет горел всегда, и время в подвале потеряло смысл. Может, прошёл час. Может, сутки. Он открыл глаза от звука — металлического лязга, который доносился из угла. Хёнджин стоял у стола. Уже не вчерашний — не взвинченный, не расслабленный. Другой. Собранный, холодный, с лёгкой тенью усталости под глазами. На столе лежали новые предметы. Джисон не разглядывал — не хотел знать, что именно приготовил Хёнджин на сегодня. Хватит того, что он видел в прошлый раз. — Ты рано, — голос Джисона прозвучал ровно. Удивительно ровно для человека, у которого вчера вырывали крики. Хёнджин поднял голову. Посмотрел на него с лёгким удивлением — будто не ожидал, что Джисон заговорит первым. — Не думал, что ты проснёшься так быстро, — сказал он. — Хотел подготовиться. — Подготовиться к чему? К новому кругу пыток? — Назовём это «терапией». Хёнджин взял со стола что-то — короткий металлический прут с резиновой ручкой. Покрутил в пальцах, положил обратно. Взял другое. Каждое движение было медленным, почти сонным — он явно только что встал и ещё не вошёл в рабочий ритм. Джисон смотрел на него и вдруг понял: это — момент. Сейчас Хёнджин уязвим. Не физически — он всегда сильнее, у него инструменты, у него свобода движений. Уязвим ментально. Он не ждёт вопросов. Он ждёт криков, мольбы, слёз. — Мне нужно кое-что узнать, — сказал Джисон. Хёнджин замер. Повернулся к нему всем телом. — Что? — Не о том, что ты хочешь. О вас. О тебе и Феликсе. — Зачем тебе это? — Потому что если я всё равно умру, — Джисон говорил спокойно, глядя прямо в глаза Хёнджину, — я хочу знать, кто меня убил. Настоящая причина. Не «нам нужно имя», а зачем оно вам. Вы не простые исполнители. Вы слишком уверены в себе, слишком хорошо информированы, у вас не стирается память. Вы — что-то большее. Приближённые к создателю? Его руки? Его... семья? Хёнджин не отвечал несколько секунд. Стоял, опершись одной рукой на стол, и смотрел на Джисона тяжёлым, немигающим взглядом. — Ты умнее, чем я думал, — сказал он наконец. — Я всегда был умным. Вы просто не спрашивали. Хёнджин усмехнулся — коротко, без тепла. Отошёл от стола, сел в кресло — то самое, чёрное, в красном свете похожее на трон. Закинул ногу на ногу. Сложил пальцы домиком. — Хорошо, — сказал он. — Ты заслужил ответы. На некоторые. Перед тем как мы продолжим. Джисон сжал кулаки в ремнях. Не от страха — от напряжения. Каждое слово сейчас было важнее любого удара. — Мы с Феликсом — не просто оперативники, — начал Хёнджин. — Мы — часть системы. Те, кто её создавал. Не создатели, нет. Мы слишком мелки для этого. Но мы были там. В начале. — В каком начале? — Когда Тихие дни только планировались. Когда тестировались на добровольцах. Когда выбирали, что именно будут стирать — события, людей, эмоции. Джисон почувствовал, как внутри всё холодеет. — Вы были частью экспериментов? — Мы были наблюдателями. Нас не стирало, потому что мы знали код. — Хёнджин постучал пальцем по виску. — Антидот. Специальная блокировка, которую вживили до первого Тихого дня. — Так вы не забываете ничего? Совсем? — Совсем. Мы помним всё. Каждый Тихий день. Каждого человека, который потерял память. Каждого, кто пытался сопротивляться. Каждого, кто... исчезал. — Исчезал — это вы их убивали? Хёнджин молчал достаточно долго, чтобы ответ стал очевиден. — Не всегда мы, — сказал он наконец. — Некоторые ломались сами. Не выдерживали осознания, что их жизнь — фальшивка. Что люди, которых они любили, — просто проекции, которые можно стереть. Они кончали с собой. Других... других приходилось убирать. — Почему? — Потому что знание — опасная вещь, — Хёнджин подался вперёд. — Ты думаешь, Тихие дни — это случайность? Природный феномен? Нет. Это инструмент. Оружие. Самый мощный из всех, что создавало человечество. — Оружие? Против кого? — Против всех. Против памяти. Против правды. Если можно заставить людей забыть, что случилось — можно переписать историю. Можно заново построить мир. Каждый Тихий день — это перезагрузка. Маленькая смерть, после которой рождается новая реальность. Джисон слушал и не верил. Не потому, что Хёнджин врал — наоборот, он говорил слишком уверенно, слишком связно, чтобы это было ложью. Не верил, потому что правда была слишком чудовищной. — Зачем вам мои воспоминания? — спросил он. — Если вы и так всё знаете? — Не всё, — Хёнджин покачал головой. — Мы знаем механизм. Но мы не знаем создателя. Никто из ныне живущих не видел его лица, кроме тебя. Ты был в эпицентре первого Тихого дня. Ты видел того, кто всё это запустил. Нам нужно его имя. — Чтобы убить? — Чтобы контролировать. — Контролировать? — Джисон усмехнулся. — Вы и так его контролируете. Вы же говорили, что часть системы. Вы работаете на него. — Мы работали, — поправил Хёнджин. — Теперь работаем на себя. Он встал с кресла. Подошёл к Джисону ближе, остановился в полуметре, скрестив руки на груди. — Создатель исчез. Три года назад. Сразу после первого Тихого дня. Мы остались без управления, но с инструментом. Тихие дни продолжаются автоматически — запущенная программа, которую никто не может остановить. Каждые несколько месяцев — новая вспышка, новые потери. — Но вы можете это остановить? — Можем. Если узнаем код доступа. Код — это имя создателя. Он встроил себя в систему как ключ. Пока мы не узнаем, кто он — мы не сможем ни остановить Тихие дни, ни контролировать их. — И тогда вы станете богами, — тихо сказал Джисон. — Вы будете решать, кто что помнит, а кто — нет. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. — Это плохо? — спросил он. — Мы хотя бы знаем, что делаем. Мы не дадим памяти стираться хаотично. Мы сделаем систему справедливой. Люди будут забывать только то, что им вредно помнить. — Кто решает, что вредно? — Джисон повысил голос впервые за весь разговор. — Ты? Феликс? Вы двое будете решать, какая память достойна существования, а какую надо вырезать? — Кто-то должен. — А вы не боитесь, что станете такими же монстрами, как ваш создатель? Хёнджин промолчал. Но что-то дрогнуло в его лице — едва заметно, на долю секунды. Тень сомнения? Или просто усталость? — Дневники, — сказал Джисон, меняя тему. — Те, что вы показывали. С одним почерком на двоих. Они настоящие? — Настоящие, — кивнул Хёнджин. — Но не те, что ты видел. Те — фейк, для отвода глаз. Настоящие — в другом месте. — Что в них? — Всё. Каждый Тихий день. Каждое имя. Каждый человек, которого мы потеряли. Которого убили. Которого спасли. Это наша исповедь. Наш груз. — Его голос стал тише. — Ты думаешь, мне нравится делать то, что я делаю? Пытать людей? Ломать их? Нет. Мне это противно. Но если мы не узнаем имя — Тихие дни будут продолжаться вечно. И каждый новый цикл будет убивать всё больше людей. Психически. Не физически. Но разве это не одно и то же? — Ты пытаешь меня, — сказал Джисон. — Ты насиловал меня. Ты избивал меня кабелем. И ты хочешь сказать, что делаешь это ради спасения человечества? — Я делаю это ради спасения того, что осталось от человечества, — поправил Хёнджин. — Разница есть. Но ты всё равно не поймёшь. Ты — жертва. Жертвы не понимают палачей. — Понимают, — Джисон посмотрел ему прямо в глаза. — Палачи — такие же жертвы. Только боятся себе в этом признаться. Хёнджин сжал челюсть. Первый раз за разговор он выглядел не хищником — раненым зверем, который загнал себя в угол своей же жестокостью. — Хватит, — сказал он. — Ты получил ответы. Теперь — моя очередь. Он отошёл к столу. Взял первый попавшийся предмет — маленький вибратор, покрытый чёрным силиконом. Включил. Жужжание наполнило подвал. — Ты всё ещё не сказал имя, — напомнил Хёнджин. — А я всё ещё не услышал. Джисон смотрел на вибратор в его руке. Потом — ему в глаза. — Имя — ключ, — сказал Джисон. — Если я скажу его, вы станете богами. А я стану вам не нужен. Ты убьёшь меня. — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Ты слишком ценный. Даже после того, как скажешь имя — ты единственный, кто видел создателя лично. Ты — запасной ключ. На всякий случай. — То есть я никогда не выйду отсюда. Хёнджин не ответил. Это был ответ. Джисон закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. — Тогда зачем мне это говорить? — спросил он, открывая глаза. — Ты либо убьёшь меня, оставив имя в себе. Либо будешь пытать вечно, так и не получив ответа. У меня нет стимула сотрудничать. Хёнджин замер. Впервые за всё время его уверенность дала трещину. — Ты блефуешь, — сказал он. — Попробуй меня проверить, — ответил Джисон. Они смотрели друг на друга. Красный свет дрожал между ними, как стена из расплавленного стекла. Потом Хёнджин улыбнулся. Не холодно — почти восхищённо. — Ты опасен, — сказал он. — Я это говорил с самого начала. — А ты — предсказуем, — ответил Джисон. — Всё, что у тебя есть — это боль. А я уже к ней привык. Хёнджин выключил вибратор. Бросил на стол. — Привык — значит, будем искать другие способы, — сказал он. — Отдыхай, Хан Джисон. Завтра будет хуже. Он вышел. Дверь захлопнулась. Джисон остался один. Но впервые за всё время в подвале он чувствовал не страх и не боль. Он чувствовал маленькую, хрупкую, безумную надежду. Он сделал им больно. Вопросом. Правдой. Может, он мог сделать больше.