24 hours

Прошло четыре дня. Джисон почти не выходил из комнаты. Феликс приносил еду, менял повязки, проверял швы. Ножевые раны заживали медленно — плечо болело при каждом движении, бедро ныло по ночам, бок отзывался тупой болью, если Джисон слишком глубоко вздыхал. Но хуже всего было другое. Пустота. Она поселилась в груди ещё в подвале, когда он понял, что его предали. Но сейчас, когда боль физическая утихала, пустота становилась только больше. Он ловил себя на мысли, что ищет кого-то взглядом. Кого-то, кого не было в этой комнате. Кого не было в этом бункере. — Вы его убили? — спросил Джисон однажды вечером, когда Феликс сидел на краю кровати и перебирал бинты. — Кого? — Минхо. Вы сказали, что он спал. Снотворное. А потом... вы не говорили о нём. Ни разу. Я спрашивал — вы переводили тему. Феликс замер. Бинты выпали из рук, скатались по полу. — Он жив, — сказал Феликс тихо. — Где он? — Внизу. Этажом ниже. В комнате, похожей на твою. — Он заперт?! — Джисон попытался встать, но нога подкосилась, и он упал обратно на кровать. Боль в боку полоснула огнём. — Не заперт, — ответил Хёнджин, возникая в дверях. — Он мог уйти в любой момент. Как и ты. Но он не ушёл. — Почему? — Потому что ждал тебя. Джисон смотрел на них обоих. На Феликса, который не поднимал глаз. На Хёнджина, который стоял с непроницаемым лицом, но в глазах его — Джисон почувствовал это — была какая-то новая эмоция. Не жалость. Не вина. Что-то другое. — Приведите его, — сказал Джисон. — Пожалуйста. Хёнджин кивнул. Вышел. Феликс остался — молчал, собирал бинты. — Ты поэтому был такой грустный? — спросил Джисон. — Потому что Минхо здесь? Потому что я мог его увидеть? — Потому что он не спал, — сказал Феликс. — В ту ночь. Когда мы тебя похитили. Я подмешал снотворное в его пиво, но он почти не пил. Он видел, как мы уносили тебя. Он пытался остановить, но Хёнджин... Хёнджин ударил его. Не сильно. Просто — чтобы отключить. Но он всё видел. Всё помнит. Каждую секунду. — И вы держали его здесь? — Мы предложили ему уйти. Он отказался. Сказал, что не уйдёт без тебя. Что будет ждать сколько нужно. Даже если это займёт годы. У Джисона перехватило горло. «Даже если годы». Он вспомнил их последний разговор — до всего этого кошмара. Как они сидели на диване, как Минхо сжимал его руку, как они молчали, потому что слова были не нужны. — Спасибо, что не убили его, — сказал Джисон. — Мы никого не убиваем, — ответил Феликс. — Кроме тех, кто угрожает нашей цели. — Вы убили тех людей в переулке. — Те угрожали тебе. Это другое. Джисон хотел спорить, но не стал. Не было сил. Шаги в коридоре. Двое. Один — тяжёлый, уверенный (Хёнджин). Второй — быстрый, почти бегущий. Дверь открылась. Минхо влетел в комнату так, будто за ним гнались. Остановился на пороге, уперев руки в косяк. Волосы растрепаны, под глазами синяки — не спал несколько дней, это было видно. Одежда мятая, та же, что и в ночь похищения. — Джисон, — выдохнул он. И всё. Ни «как ты». Ни «прости». Ни «я так боялся». Просто его имя. Сорвавшееся с губ, как молитва. Джисон не помнил, как оказался на ногах. Боль в боку, плече, бедре — всё исчезло. Он сделал шаг, второй — и Минхо рванул к нему навстречу. Объятия были крепкими, почти болезненными. Руки Минхо сжимали его спину, плечи, зарывались в волосы. Он дышал часто-часто, и Джисон чувствовал, как дрожит его тело — крупная, неконтролируемая дрожь человека, который слишком долго сдерживался. — Ты живой, — прошептал Минхо в его шею. — Живой. Блядь. — Живой, — ответил Джисон, уткнувшись носом в знакомое плечо. Они стояли так — посреди комнаты, не в силах разомкнуться. Хёнджин вышел, утянув за собой Феликса. Тишина, оставленная ими, была мягкой. Не давящей. — Я думал, ты умер, — сказал Минхо глухо. — Когда они забрали тебя... я не знал, жив ли ты. Чан хотел вызвать полицию, но я сказал нет. Они бы не нашли. А я нашёл. Не сразу. Через два дня. Я вышел на их базу по старому GPS-трекеру, который случайно оказался в твоей куртке. Пришёл сюда. Они меня встретили. — И не убили? — Нет. Сказали, что ты жив. Но что я не могу тебя видеть, пока ты не попросишь сам. — Я просил, — Джисон отстранился, чтобы посмотреть в глаза Минхо. — Каждый день. Каждую минуту. Минхо усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую Джисон любил и ненавидел одновременно. — Я знаю. Феликс приходил каждый вечер и говорил: «Он позовёт. Не сегодня, но позовёт. Жди». — И ты ждал. — А что мне оставалось? Джисон провёл пальцами по его щеке — по тёмным кругам под глазами, по небритой щетине, которую Минхо обычно сбривал каждое утро. Он был другим — измождённым, уставшим, потерявшим ту лёгкость, которая делала его Минхо. Но глаза. Глаза остались прежними. Тёплыми, живыми, полными того, о чём он никогда не говорил вслух. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. Просто. Без подготовки. Как будто эти слова лежали на языке всё это время — дни, недели, может быть, годы. — Что? — Джисон замер. — Я люблю тебя, Джисон. Давно. С того самого момента, как увидел тебя у стены в танцевальном зале. Ты сидел в капюшоне, зевал и думал, что никто не смотрит. А я смотрел. И не мог отвести взгляд. — Ты не помнил этого, — сказал Джисон. — Тихий день стёр это воспоминание. — Стер, — кивнул Минхо. — Я не помнил, как мы познакомились. Но я помнил чувство. Оно не стёрлось. Оно жило во мне всё это время — что я должен быть рядом с тобой. Что без тебя я распадаюсь на части. Джисон не выдержал. Слёзы хлынули — не те, от боли или унижения, а другие. Светлые. Очищающие. Он уткнулся лицом в грудь Минхо и плакал — тихо, беззвучно, впервые за много лет позволяя себе быть слабым. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже люблю тебя. С самой первой крыши. Когда ты положил голову мне на плечо и сказал... чёрт, я даже не помню что. Я помню только, как стучало сердце. — Мы оба идиоты, — сказал Минхо. — Да. — Что теперь будет? — Не знаю, — честно ответил Джисон. — Но теперь я хотя бы знаю, что ты рядом. Минхо поцеловал его в макушку — нежно, почти невесомо. Потом отстранился, вытер слёзы с лица Джисона большим пальцем. — Расскажешь мне всё? — спросил он. — Что здесь случилось? Почему ты в крови? Кто эти люди? — Расскажу, — кивнул Джисон. — Но не сейчас. Сейчас я просто хочу побыть с тобой. — Хорошо. Они сели на кровать — почти как раньше, только мир перевернулся, и всё, что было важным, стало неважным, а то, что было скрытым, вышло наружу. Минхо обнимал его, и Джисон чувствовал, как возвращается тепло. Не то, искусственное, от батарей или печки. Живое. Настоящее. — Я никуда тебя не отпущу, — сказал Минхо. — И не надо, — ответил Джисон. В коридоре послышались шаги — Феликс или Хёнджин, проверяющие, всё ли в порядке. Джисон не обернулся. Он смотрел на руки Минхо — свои, сжимающие их — и думал о том, что даже в этом аду, полном лжи и боли, нашлось место для правды. Самая главная правда была не в имени создателя. Не в тайне Тихого дня. Она была здесь. В этих руках. В этом сердце, которое билось рядом с его.